leave the ruins where they fall

«Люди часто забывают истинное назначение огня: не только уничтожать, но и очищать. Говорят, что после лесного пожара растения часто вырастают крепче, чем раньше. В Старом Мире огонь использовали, чтобы очищать лес от старой растительности, дабы новый мог расцвести. Иногда, чтобы получить нечто новое, ты сперва должен сжечь старое» — отрывок из сочинений Шуги, лидера подпольного сопротивления

Сегодня первое сентября, и Тэхен сидит под дождем на крыше. Тот идет всю неделю, и время от времени он вспоминает истории о том, как дождю радовались раньше: он помогал плодам расти — считали те, кто застал Старый Мир; он возвращал к жизни леса и поля, траву, что покрывала более 63% страны, если можно верить статистике. Но ничего не меняется. Земля по-прежнему убивает все, что сажают на ней. Теперь есть фермы — внушительные комплексы, которые делают все, что можно, чтобы культивировать продукты питания и необходимую фауну — но это все еще сложно. И, если верить правительственным плакатам, это вина Тэхена. Всех, кто родился с мутировавшим геном. Родился с этими странными силами, которые настроили Землю против них. Подробности не до конца ясны. Все данные потеряны. Никто не знает точно, как Отмеченные разрушили мир, — только то, что это сделали они. Но это неважно — как и то, что снова идет дождь. Важно то, что сегодня первое сентября. Сегодня первое сентября, и сердце Тэхена выпрыгивает из груди. Эта крыша однажды, в прошлом году, стала особенным местом. Это самое высокое жилое здание в секторе, и замок на крышу всегда сломан, что значит, можно с легкостью проскользнуть туда и увидеть весь город — целиком до сияющих небоскребов Первого Сектора. Чонгук часто стоял на краю раскинув руки, пока ветер трепал его волосы. Спускайся, уговаривал его Тэхен, а живот был скручен в узел. Пока не упал. Чонгук улыбался через плечо, со своим сморщенным носом и кроличьими зубами. Я не упаду. Но Тэхен все равно оттаскивал его назад, пальцами сжимая его заштопанную куртку, и они целовались — его ладони перемещались к волосам Чонгука, в то время как Чонгук обнимал его за талию. Они целовались, пока не становилось трудно дышать, пока Тэхен не начинал чувствовать пламя в крови и легких, но они никогда не заходили дальше. Это успокаивало: чувство близости было редкостью в этих краях, где каждую зиму увозят десятки мертвых, и люди исчезают без предупреждения. Это было… просто тем, что они делали вместе. (Хотя он врал себе уже тогда.) В прошлом году, первого сентября он привел Чонгука сюда. Подарил ему маленький торт, на покупку которого понадобился недельный запас продовольственных карточек, и поцеловал его в губы, растянувшиеся в ухмылке. Тэ, не стоило. Я захотел, сказал он. Тебе двадцать. Это особенный день. Всего лишь еще один год. Попробуй чертов торт, сказал он и поцеловал его снова. В этот раз — шрам на его щеке: след от ножа, который Чонгук получил, когда был шестнадцатилетним и безрассудным. Когда он не знал, как избежать драки, и Юнги кричал на него, даже если в это же время прикладывал согревающую повязку к той части тела, где Чонгук поцарапался, содрал кожу и заработал синяк. В каждом из них живет злость, и она выходит наружу разными способами. Тэхен не был в самом деле озлоблен тогда — не так, как теперь. Настолько переполнен яростью, чтобы захлебываться ею, чтобы она придавливала ребра к тонкой коже, заставляя его грудь громыхать. Потому что сегодня первое сентября, и Чонгука нет рядом. Интересно, что там, сказал Чонгук однажды, кивая на мерцающие огни вдалеке. В Первом Секторе. И теперь он заточен там. Где-то так далеко от Тэхена, что он мог бы с тем же успехом быть на другой планете. Но Тэхен все еще пытается. Взламывает один аукционный дом за другим, используя свой контрабандный, собранный по частям ноутбук и правительственную сеть. Они были так близко четыре месяца назад: упоминание о Чонгуке в маленьком аукционном доме Шестого Сектора, спасательная операция, которая планировалась несколько недель и затем с треском провалилась. Они прибыли на место, чтобы увидеть, как Чонгука заводят в фургон и увозят, как в фильмах времен Старого Мира, о которых рассказывал Хосок. Вопль, который раздался тогда у него в затылке, с того момента не утихал. Тэхену плевать, что для этого потребуется. Сколько ему придется отдать, или каковы риски, или сколько раз Хосок говорил ему быть осторожным. Он вернет его, их обоих. Даже если это будет последнее, что он сделает. Потому что он… Он качает головой и натягивает капюшон пальто ниже. Дождь всего лишь моросит, но Хосок все равно рассердится, если Тэхен заболеет. Он находится здесь достаточно долго, чтобы подхватить простуду, потому решает, что пора перестать горевать и заняться тем, ради чего он пришел. Он шарит по карманам, чтобы достать веточку ладана, которую он купил за на редкость оставшиеся деньги с подработки курьером в начале недели. Ладан, сказал однажды Юнги, был важной частью религий Старого Мира. Люди жгли его ради чувства умиротворения и исцеления, а также в качестве подношения своим богам в давно исчезнувших храмах. Это было впустую, всегда думал Тэхен, ведь в конце концов это их не спасло. Но иногда Хосок покупает веточки у торговца выше по улице и жжет их в квартире. Просто чтобы избавиться от запаха плесени, который появляется в дождливый сезон, и от смрада, который возникает, когда пять людей живут практически друг на друге. Чонгук всегда считал, что это успокаивает. Бывало, сам покупал себе веточки и ставил их в небольшой стакан у кровати, пока вся квартира не начала пахнуть жасмином. Поэтому теперь Тэхен зажигает одну для него, несмотря на то, что продолжается дождь. Маленькая пластмассовая зажигалка принадлежала Юнги в те времена, когда тот еще курил, чтобы снять стресс, пока Хосок не заставил его бросить. Теперь она лежит в ящике на кухне — одна из немногих вещей, что остались от Юнги, вплетенных в их жизнь. (От того, что вещи Юнги и Чонгука лежат в их общем шкафу, все еще больно; как и от того, что один из скетчбуков Чонгука лежит на полке у кровати рядом с блокнотом Юнги, полным заметок насчет будущих эссе, выцарапанных почерком, который только Юнги мог разобрать; от того, что их общие, заклеенные сникерсы стоят, собирая пыль, рядом друг с другом у двери. Тэхен продолжает натыкаться на то, что осталось от них, и от этого все еще больно.) — С днем рождения, Гук, — шепчет он, поднимая горящую веточку в направлении Первого Сектора. — Я люблю тебя. (Он никогда не говорил этих слов Чонгуку лично, и это одна из вещей, о которых он сожалеет сильнее всего. Сразу после того, что его не было на той погрузке контрабанды, когда Чонгука поймали.) — Я найду тебя, обещаю. Прости, что на это уходит так много времени, просто… держись там, хорошо? Я найду вас обоих. Он поднимает веточку выше в молчаливом тосте, наблюдая, как ветер подхватывает дым и уносит прочь.

__

Все тело Юнги ноет, а голова будто набита ватой. Это чувство для него не ново, если быть честным. Его пичкали лекарствами достаточно часто, чтобы можно было узнать это состояние: спутанность сознания, тяжесть в теле, сухие, ноющие губы. Он медленно выдыхает и не открывает глаз, пользуясь этими минутами спокойствия, чтобы оценить ситуацию. Он на кровати — чувствует мягкий матрас под спиной и подушку, которую положили под голову, — но он не связан или еще как-то ограничен в движении. Следы на запястьях жгутся, как и свежая татуировка на руке — и то и другое указывает на нового владельца. Кто-то наложил Юнги повязку на торс и бедра, намазал лечебным гелем старые синяки и рубцы. Он пытается восстановить в голове цепочку событий, с трудом вспоминая их из-за дурмана от лекарств. Аукционный дом, снова, — третий по счету — и реабилитация, которую он пропустил из-за упрямства. Затем человек с аристократическими чертами лица и властной энергией. Человек, которому нравятся трудности, нравится вылечивать своих спутников, чтобы он мог заново ломать их. Ким Намджун, сказали той ночью несколько других арестованных. Я слышал о нем. Как и Юнги. Братья Ким — никто из купленных ими не возвращался живым. Они снимают это, прошептал ему еще один спутник, все, что делают. Собирают коллекцию. Они пытают спутников до смерти, сказал другой. Балдеют от этого. Хуже, чем рабочие дома, утверждал кто-то еще. Если они купят тебя, найди способ покончить с собой. Но Юнги не может покончить с собой, не когда Чонгук все еще где-то там. (Иногда он просыпается с болью в руках от воспоминания, в котором Чонгука вырывают из них, — что-то вроде внутренней фантомной боли.) Я найду тебя, пообещал он в их последнюю ночь вместе. Если только я не найду тебя раньше, возразил Чонгук с улыбкой, которая не дошла до полных горечи глаз. Три господина, три неудачных попытки побега, одиннадцать месяцев того, что ощущается бесконечным кошмаром, — и Юнги хочет передохнуть. Хочет отпустить потертые ниточки, за которые держится, и погрузиться в забвение. Он видел, как другие спутники делали это, чтобы справиться. Их тело здесь, но их сознание давно далеко — укрытое в безопасном месте, где больше нет боли. Это тоже способ покончить с собой, даже если не окончательный. Чонгук ждет, и Юнги не собирается прекращать пытаться, пока в нем не закончится жизнь. Так что если Ким Намджун захочет убить его забавы ради, что ж… Юнги просто придется убить его первым. Не забегай вперед, говорит голос, который всегда звучит, как Хосок. Сначала разузнай больше. Верно. Открыть глаза будет хорошим началом. Юнги делает это очень медленно, моргая, пока комната, наполненная теплым приглушенным светом, не начинает вырисовываться перед глазами. Она больше, чем его квартира в Десятом Секторе, и прямо пышет изяществом: стиль Старого Мира, которым будто одержима эта нелепая элита. Панельные стены с картинами, изображающими широкие мертвые леса, панорамное окно, закрытое тонкими шторами, большая кровать и великолепная мебель, сделанная из темного дерева (редкого в наши дни, показатель богатства), слишком показная люстра, висящая над ним на потолке, и пол из искусственного дерева, покрытый, как выясняется, тяжелым темно-синим ковром. Его оставили одного — понимает Юнги, когда осторожно садится, стиснув зубы от острой боли в боку, и видит на прикроватном столике стакан воды. Это может быть проверкой. Прежде его уже наказывали, если он позволял себе вольности, слишком много раз — если он пересекал черту, о существовании которой даже не знал. Но, господи, он так хочет пить, а рядом никого нет. Если Ким Намджун спрятал здесь камеры, хорошо. Боль — это то, к чему Юнги привык. Он берет стакан дрожащими пальцами и заставляет себя пить медленно. Вода прохладная и свежая, и так отличается от той, что они упорно пытаются фильтровать в Десятом Секторе, и он смакует ее. Она, возможно, пока будет последней. Хотя если Ким Намджун хочет, чтобы Юнги сначала поправился… Он отбрасывает эту мысль, бросая взгляд на закрытую дверь. Он сомневается, что ему можно покидать комнату, но никто его не привязал. Может, дверь закрыта снаружи? Такое часто бывает. Сделав глубокий вдох, он поднимается с кровати и, прихрамывая, подходит к двери. Нога все еще болит, но это не та острая, пронизывающая боль, что была раньше (когда тяжелый ботинок наступил на него, и он услышал, как хрустнула кость, и почувствовал вкус крови во рту, потому что пытался не заорать), так что у двери он оказывается довольно легко. Там… там вообще нет замка. Ручка под ладонью поддается, поворачивается, и… он отстраняется. Вместо этого прижимается ухом к искусственному дереву, пытаясь уловить снаружи какие-либо признаки жизни. Там тихо. Он ничего не слышит, так что, может быть — стоп. Шаги. Приближаются. Он ковыляет назад, опускаясь на кровать в тот момент, когда дверь открывается, и Ким Намджун входит внутрь. — О, — говорит он, моргнув. — Я подумал, что увидел, как ручка повернулась. Хорошо, что ты проснулся. Как ты себя чувствуешь? Сбитым с толку. Он… этот парень отличается от того, кто был в аукционном доме. Дорогой костюм заменили на оверсайз-свитер, и высокомерие уступило место практически взволнованному выражению лица. На нем мягкие домашние тапочки и очки, а его тщательно уложенные тогда серебристые волосы теперь падают на лоб. Он выглядит совершенно безобидно — или это очередная проверка? Очередная игра? Они снимают это. От тебя ничего не останется, когда он закончит. Нужно разузнать больше, напоминает ему Хосок. Подыграй. — Хорошо, господин, — говорит Юнги, уважительно опустив голову. Ким Намджун, в свою очередь, морщится. — Пожалуйста, не называй меня так. Юнги моргает. — Господином? — Да. Просто Намджун. Блять, у него кружится голова. — Намджун, — осторожно говорит он, и Намджун улыбается вместо того, чтобы ударить его. Может, Юнги спит на кровати и на самом деле все еще не отошел от лекарств. — Прости, — говорит Намджун, прислонившись к шкафу. Он высокий, это не изменилось, и относительно широкий, так что мог бы, вероятно, уложить Юнги без особых усилий — по крайней мере, пока тот в таком виде. — Я понимаю, что ты взволнован. И растерян. И, возможно, не поверишь мне, но я не причиню тебе вреда. — …не причинишь? — спрашивает Юнги, и Намджун кивает вместо того, чтобы ударить за то, что тот говорит без разрешения. — Я уверен, что ты слышал слухи, но за ними ничего нет. Я… специально поддерживаю их. Но тебе не причинят здесь вреда. У меня есть всего лишь несколько правил, но мы можем вернуться к ним позже. Сперва — ты, должно быть, голоден. Это так, но это еще одна вещь, к которой Юнги привык. Задолго до того, как был арестован. Он все еще держит голову опущенной, потому что это кажется правильным, и следует за Намджуном в основную гостиную (такую же изящную и пышущую богатством, как спальня: в углу даже стоит фортепиано, и пальцы сводит в наполовину забытой тоске), а затем усаживается на стул, который оказывается рядом со стойкой для завтрака. Он мельком видел себя в зеркале по пути в комнату, и его макияж тоже смыли. Он… почти похож на себя. На того, кем был прежде — Юнги, а не Глосса. От этого он чувствует себя странно незащищенным и затягивает туже шелковый халат, в который его одели, — лелея слои одежды, пока они у него есть. — Я вообще не умею готовить, — говорит Намджун, копаясь в холодильнике. — Но у меня осталось что-то, что я должен суметь разогреть, ничего не спалив. Намджун… действительно готовит ему поесть? Вместо того, чтобы приказать ему сделать это? («И помни, что случится, если ты это испортишь, парень».) Проверка. Это обязана быть она. Или сон. — Я, — говорит Юнги, начиная снова подниматься, — я могу, гос… Намджун— — Нет, нет, ты все еще ранен, — непреклонен Намджун. Он жестом предлагает Юнги сесть. Несколько минут спустя перед Юнги стоит миска с токпокки, от которой исходит пар. У него текут слюни. Большая порция. В Десятом Секторе они бы разделили такое количество на двоих. За прошедший год («Ты такой худой и красивый, не так ли? Хрупкий»)… В общем, большинство людей не стремились его кормить. Но Намджун выжидающе на него смотрит и протягивает палочки, так что… Он ест. Он ест, и это лучшее, что он когда-либо пробовал — ему приходится следить за тем, чтобы не есть слишком быстро, чтобы не подавиться и не почувствовать тошноту. И, может, Намджун затем заставит его выблевать это, но ему все равно. Прямо сейчас, в этот момент, он собирается насладиться этим неожиданным комфортом. — Спасибо, — закончив, говорит он — пораженный отчасти Намджун даже не забрал еду, пока Юнги ее ел. Это еще одна из излюбленных игр. — Пожалуйста, — отвечает Намджун и действительно наклоняет голову. Будто говорит с равным. Это заставляет беспокоиться. — Итак, — продолжает он, протирая мраморную столешницу. — Правила. Верно. Самая главная часть. — Ты можешь спокойно передвигаться по квартире — я не собираюсь запирать тебя или ограничивать. Единственное, куда запрещено ходить, — это мои кабинет и спальня. На них установлен пароль. Лифт снаружи и входная дверь также будут работать только с моими отпечатками пальцев, так что я бы не советовал пытаться сбежать. Ты можешь готовить себе, сколько хочешь, просто предупреждай меня, когда еда заканчивается. Книги и остальные вещи тоже в твоем распоряжении, только, пожалуйста, не испорти их, — он кладет тряпку и проводит рукой по волосам. Атмосфера волнения никуда не делась, пусть он и пытается звучать беспрекословно. — Не называй меня господином, не кланяйся и не делай ничего такого. Как я сказал, я не причиню тебе вреда. Юнги пытается переварить это. — Что… что тогда ты сделаешь? Разузнать больше, нужно разузнать больше. — Это только временно, — говорит Намджун. — Всего на пару недель. Пока ты не поправишься. Затем я отправлю тебя в Пусан. Но об этом мы тоже поговорим позже. Холодок пробегает по спине Юнги. Отправит в Пусан? Звучит как эвфемизм, если Юнги вообще когда-либо такой слышал. Который, должно быть, значит… Теперь до него доходит. Что это, блять, за игра. Пару недель с тобой будут обращаться практически как с человеком — кормить, давать одежду, книги и небольшое количество свободы, — пока ты не поправишься и, возможно, почувствуешь себя в безопасности. Тогда Намджун отнимет все это. Убьет надежду, разрушит доверие, сломает все, что привил, и будет смотреть, как сломается его бедный, жалкий спутник. И затем, после того, как все будет кончено, и от тебя ничего не останется, он «отправит тебя в Пусан». Зачем тогда предупреждать? — хочет знать Хосок. Может, Намджун думает, что Юнги тупой. Это распространенное представление о спутниках: симпатичные, с пустой головой. Может, он говорит об этом сейчас и затем сделает все, чтобы Юнги об этом забыл, и затем, затем, в конце — когда Юнги будет привязан к кровати или столу и истекать кровью — он наклонится к нему и прошепчет: Я же тебе говорил. Нет, решает Юнги. Этого не произойдет. Он этого не допустит. Он нужен Чонгуку, он должен попробовать снова. Намджун сказал пару недель — Юнги нужно только придумать план, подыграть, пока он не восстановится достаточно для того, чтобы драться. И затем он нанесет удар прежде, чем у Намджуна появится возможность. — Хорошо, — говорит он сейчас, опуская голову в покорном понимании. — Спасибо. Намджун улыбается ему. У него видны ямочки. — Отлично. А… как тебя зовут? Стоп… что? Может, он не читал профайл. — Глосс, — говорит Юнги, ненавидя, как звучит это слово на языке. — Нет, — не унимается Намджун, качая головой. — Нет, какое твое настоящее имя. Его настоящее..? Никто не хотел узнать это раньше. Это еще одна вещь, которую он собирается отнять у тебя, предупреждает Хосок, но, если честно, какая разница? Большую часть времени он уже чувствует, что в нем осталось так мало от Мин Юнги. Чего стоит еще один кусочек? — Юнги, — говорит он, и его голос звучит надтреснуто. Немного сломленным. — Меня зовут Юнги. — Юнги, — повторяет Намджун и снова улыбается. — Приятно познакомиться. — Мне тоже, — отвечает Юнги на автомате, напоминая себе дышать.

__

А дома его ждет Чимин. Неодобрительно фыркает, видя его промокшую одежду. Хосок уже крепко спит, и Тэхен хмурится при виде темных кругов у него под глазами. Он так старается не унывать ради них, не переставать улыбаться, быть главой их маленькой семьи, как был когда-то Юнги, но Тэхен все еще видит тень скорби у него на лице. Время от времени, когда Хосок надевает шарф Юнги, даже несмотря на то, что запах того давно исчез, или когда останавливается, чтобы поправить сникерсы Чонгука на полке, ставя их ровно, будто Чонгук только что туда их поставил. Чимин накидывает Тэхену на плечи одеяло и тянет за собой на крытый балкон. Они ставят там два шатких стула и маленький столик. Бельевые веревки натянуты под потолком на менее дождливые дни, и тут же стоит маленькое растение, которое Чонгук пытался выращивать и в котором Чимину и Тэхену едва ли удается теперь поддерживать жизнь. — Ты знаешь, что сегодня за день? — спрашивает Тэхен, а Чимин впихивает ему миску водянистого супа. — Конечно знаю, — тихо отвечает Чимин. Все они знают. Поэтому Хосок спит в восемь вечера. Вероятно, напился отвратительным контрабандным алкоголем, хотя он уверяет, что не покупает его. — Я ходил на нашу крышу, — продолжает Тэхен, ковыряясь в тарелке. Он не голоден, но знает, что еда не должна пропадать. — Зажег ему жасминовую палочку. Зажигалкой Юнги. Чимин чешет затылок — знакомый, расслабляющий жест. Они с Чимином были вдвоем так долго — за годы до того, как Юнги подобрал их с улицы и предложил дом, со времен приюта, когда Чимин отдал Тэхену свою порцию несмотря на то, что Тэхен был «наказан» и ему нельзя было есть. Именно Чимин спланировал их побег, Чимин поддержал его, когда он получил первое предупреждение, наорал, когда получил второе. Чимин, который попадал в неприятности, чтобы прокормить их, и встал на защиту Юнги, когда тот был чужим и опасным, и они не верили, что он действительно хочет помочь. Чимин, который сидел с ним, когда они прикончили почти целую бутылку соджу после того, как Чонгука забрали. Который слушал, как Тэхен шептал: Я люблю его. Конечно любишь. Мы все— Нет. И в этот момент именно Чимин мгновенно понял все до того, как Тэхен сказал что-то еще, и именно Чимин обнимал его, когда наконец пришли слезы. Раскачивался с ним, пока Тэхен плакал и всхлипывал — и не провалился наконец в изможденный, полный горечи сон. И именно Чимин берет теперь, крепко сжимая, его ладонь. — Я тоже по нему скучаю. По ним обоим. — Ему сегодня двадцать один. — Да. — Как так случилось? — фыркает Тэхен. — Я до сих пор помню, как он был ниже меня. Маленьким заморышем, уже год как частью собранной Юнги семьи к тому моменту, как появились Тэхен и Чимин. Пятнадцатилеткой и самым смелым парнем, что Тэхен когда-либо встречал. — Я тоже, — говорит Чимин, и Тэхен усмехается. — Умоляю, он никогда не был ниже тебя. Чимин ожидаемо ударяет его по руке, и они на мгновение прыскают, пока слезы не начинают наполнять Тэхену глаза. Он поднимает руку, чтобы стряхнуть их, злясь на себя. Чонгуку не нужны его слезы. — Хей, все нормально, — говорит Чимин, целуя Тэхена в висок. — Он бы понял. — Он бы меня подколол, — бормочет Тэхен. Со своей бесячей ухмылкой, от которой нелепо изгибалась бровь. Опять сопли распустили, молодой человек? (Чонгук никогда не плакал — научился этому у Юнги, предполагает Тэхен. Непоколебимые, они оба.) — Это правда, — соглашается Чимин. — И потом обнял бы. Так что вот. Чимин притягивает его ближе и не обращает внимания на пластмассовую ручку стула, которая упирается ему в бок. Чимин теплый, родной, он якорь — как и всегда. — Спасибо, — шепчет Тэхен ему в плечо. — За то, что всегда заботишься обо мне. Чимин проводит большим пальцем по метке на шее Тэхена. — Само собой. Ты тоже заботишься обо мне. Мы семья. — Он встает, и стул скрипит. — А теперь давай. Пора спать. — Ты иди. Я буду через минуту. — Тэ… — Все в порядке, — убеждает Тэхен, жалея, что не может стереть измученное, взволнованное выражение с лица Чимина. — Иди спать, Чим. Чимин вздыхает и уходит, напоследок трепля Тэхеновы волосы. В одиночестве и темноте Тэхен поджимает под себя ноги и натягивает одеяло на плечи. Если он прищурится, то почти может разглядеть силуэт Чонгука рядом с собой: вытянутые длинные ноги, голова наклонена к Тэхену, большие глаза смотрят на огни города. Я старею, Тэ, сказал бы он. А из тебя уже практически песок сыпется. И потом они бы пререкались, пока Юнги не высунул бы голову, чтобы рявкнуть на них за то, что шумят. — Блять, я скучаю, — говорит Тэхен теперь в пустоту, где должен сидеть Чонгук. — Я так скучаю. Он надеется, отчаянно надеется, что хотя бы этой ночью Чонгук в безопасности. Не мучается. Знает, что, несмотря ни на что, остались люди, которые его любят.

__

На стене в гостиной Намджуна висят часы. Дорогие, показывают дату и температуру снаружи: 9:52 пополудни, 7,2 градуса по Цельсию, 1 сентября. Первое сентября. Блять. От этого больно, как от лезвия между ребер: разлука и воспоминания, сплетенные вместе. Где-то там Чонгуку сегодня двадцать один. Юнги может только надеяться, что у него нет тех шрамов, что есть у Юнги, или ран, которые все не могут зажить, как у него на коже. Но он также говорит себе не быть наивным. Чонгук был целым событием в их первом аукционном доме: юный, красивый и… и нетронутый. Его продажа была масштабным аукционом с высокими ставками. Его купила семейная пара. Кажется, одна из Восьми — члены королевской свиты. Это был подарок от мужа на день рождения жены, и на их лицах, в их руках не было ни намека на доброту, когда они смотрели на него, когда трогали. Юнги сомневается, что за прошедший год не происходило ничего кошмарного. С днем рождения, Чонгук, мысленно говорит он и старается не думать о том, как Чонгук плакал в последнюю ночь. Соленый вкус его слез на языке Юнги, когда они— Нет. Это не имеет значения. Он не может придавать этому значение сейчас. Ему нужно сконцентрироваться на человеке, который сидит перед ним на диване и смущенно выгибает бровь. Вероятно, Юнги пялился на чертовы часы слишком долго. — Юнги? — Он все еще не привык слышать свое имя из уст Намджуна. — Ты в порядке? Тебе нужно снова прилечь? А он и правда звучит убедительно, сухо замечает Хосок, с этим всем беспокойством. Ха. — Я в порядке, — говорит он, не забывая отвечать тихо. Уважительно. — Прости. — Все в порядке, — заверяет его Намджун. Затем ждет. Вот дерьмо. Он, видимо, задал вопрос. — Э… прости… еще раз, что ты хотел узнать? Будь это любой другой представитель элиты — это послужило бы основанием для наказания. Удара по лицу, ремнем по спине, лишения еды на два дня — список кажется бесконечным и обычно начинается с того, что Юнги встает на колени. Он готов съехать с дивана (подыграй, подыграй), но Намджун выглядит… смущенным? Он чешет затылок, словно нервничает. Рядом с Юнги. Что это, блять, за новости. — О, прости. Я просто хотел узнать — твой последний владелец. Ты ударил его вазой? Двумя вазами, если быть точным. И ни одна из них его не убила. Какая жалость. К тому же, он неправильно рассчитал смены охраны, и его поймали до того, как он смог хотя бы покинуть здание. Не лучшая его попытка, но он был в отчаянии. И не до конца в своем уме. Однако, это еще одна вещь, о которой он не вспоминает. — Да, — отвечает он, потому что Намджун наверняка прочитал его профайл и узнает, если Юнги соврет. Он ждет, что Намджун потребует рассказать больше, спросит его, почему. Вместо этого Намджун глядит на узорчатый ковер под ногами, странное напряжение проходит по его челюсти. — Он, должно быть, был ужасным. — Это правда, — шепчет Юнги, решив, что он слишком устал, чтобы беспокоиться о том, очередная ли это проверка. Намджун кивает и встает с дивана. Юнги рефлекторно напрягается, но Намджун указывает в сторону двери, которая, как предполагает Юнги, ведет в ванную. — Скорее всего, стоит сменить тебе повязки, если ты не против? У него… спрашивают мнение? Он даже хочет сказать нет, просто чтобы увидеть, что произойдет, но кожа под марлей уже начинает зудеть. — Хорошо. Ванная огромная — и близко не та крошечная кладовка, в которую они втискивались в Десятом Секторе. Но она простая на вид и едва ли самая роскошная из тех, что видел Юнги. У одного из его прошлых владельцев — CYJ на руке — были ванна и раковина из ебаного золота. Намджун достает на удивление внушительную аптечку из-под фарфоровой раковины, и Юнги даже не задумывался об этом прежде, но, по всей видимости, именно Намджун изначально наложил ему повязки, ведь аукционные дома обычно таким не занимаются. Слишком многие владельцы любят, чтобы на телах их спутников были отметины. — М-м, — говорит Намджун, снова выглядя странно неуверенным. Он протягивает руку к халату и свободной рубашке со штанами, которые надеты на Юнги. — Не мог бы ты…? Юнги делает глубокий вдох и раздевается. Нагота — это еще одна вещь, к которой он привык, но его пальцы все еще горят от желания прикрыться, а разум все еще цепляется за потенциально глупую надежду, что ему вернут одежду, когда все закончится. — Прости, — бормочет Намджун, и, блять, это может стать еще более странным? Представитель элиты, стоя в собственной ванне, извиняется перед своим Отмеченным спутником. — Прости, я быстро, хорошо? — Да, — говорит Юнги, потому что нечего больше ответить. У Намджуна мягкие руки, не испорченные работой, ужасно нежные, когда он развязывает бинт, затянутый вокруг торса Юнги, затем — его худых бедер. В том, как Намджун прикасается к нему, нет ничего сексуального — он нигде не задерживается, не позволяет себе переместиться к интимным местам — и Юнги осознает, что расслабился, пусть на мгновение. К тому же, Намджун разговаривает, пытаясь отвлечь от Юнги от того, что делает. — Хорошо, выглядит лучше, — говорит он, когда осматривает спину Юнги. Синяки, отмечает Юнги, поменяли цвет на болезненно зеленый, а рубцы на бедрах заживают. — Я промою тебе спину, а затем еще раз намажу гелем, идет? Юнги кивает. Намджун… хорош в этом. Искусен в том, как аккуратно проводит тряпкой по ноющей спине Юнги, по его плечам. Пальцы Юнги сжимаются в кулаки там, где он опирается на бортик. Так просто было бы сейчас причинить ему боль: схватить сзади за шею, толкнуть так, чтобы мраморный край впился ему в живот, и Намджун смог бы получить, что захочет, — но Намджун быстро делает шаг за гелем. — Может немного жечь, извини. Он прав, но это хорошая боль. Боль заживления. Уже год, понимает Юнги, никто не прикасался к нему так, чтобы не хотелось содрать с себя кожу. Будь начеку, предупреждает Хосок, и Юнги закрывает глаза, пока Намджун заново перевязывает его раны. Спускается к бедрам Юнги, и его прикосновения становятся еще невесомее; он так старается, чтобы они не казались навязчивыми. Это иллюзия, игра, спектакль, и Юнги знает, он знает, что Намджун притворяется добрым. Он помнит об этом. Но он все еще думает, что будет больно, когда Намджун это отнимет. — Ну вот, — объявляет Намджун, выпрямляясь. — Готово. Юнги открывает глаза и переводит взгляд на новую повязку на бедрах, от начала колен прямо до паха. — Спасибо, — бормочет он. Намджун в ответ наклоняет голову, пока начинает собирать аптечку обратно. Юнги смущенно продолжает стоять, неуверенный, что делать дальше. Ему стоит снова одеться? Или Намджун хочет, чтобы он остался…? — О, — мямлит Намджун, бросив взгляд на него и тут же отведя прочь. — Прости, ты, э-э, можешь одеться. И я принесу тебе еще на этой неделе. Вещей, в смысле. Мне просто нужны твои мерки. И, обещаю, это будут не только пижамы. Я просто подумал, знаешь, что они подойдут, пока ты идешь на поправку? Меньше шансов, что раны снова откроются, если одежда свободная. — Он чешет щеку и качает головой. — Неважно. Ты можешь одеться. Юнги повинуется, стараясь не торопиться, не казаться слишком нетерпеливым (как можно меньше слабостей, помнишь?), но не может не вздохнуть с облегчением, когда снова одет и крепко затягивает на талии пояс халата. — Так, — говорит Намджун, возвращая аптечку под раковину, — ты, наверное, хочешь еще поспать? Лекарства еще не вывелись из организма, и Юнги действительно чувствует себя уставшим. Вялым. Даже после практически целого дня, проведенного без сознания. — Да, — соглашается он. Он хочет, чтобы в голове прояснилось. Он хочет остаться один, потому что сегодня первое сентября, и он хочет… может, он хочет поскорбеть. По себе. По Чонгуку. По Хосоку, и Чимину, и Тэхену — оставленным в Десятом Секторе. Он так усердно пытается не думать о них, не спрашивать себя, достаточно ли они едят, в тепле ли они теперь, когда зима близко, или кто взял сеть на себя теперь, когда его нет. До сих пор ли Хосок ведет программу на радио? В порядке ли мелкие? Хватит, говорит Хосок, который занял место в глубине души Юнги. Это не поможет. Даже если (когда) он вернет Чонгука, им, скорее всего, придется бежать из города. Или начать заново в другой его части. Вернуться в Десятый Сектор означало бы подвергнуть Хосока, Тэхена и Чимина слишком большой опасности. — Дай знать, если что-то понадобится, — говорит Намджун, и Юнги понимает, что они стоят перед дверью в спальню. Он не помнит, как прошел квартиру. Как в принципе вышел из ванной. — Хорошо, — отвечает он, сглатывая. Это просто лекарства, а лекарства выведутся. Кроме того, он сомневается, что Намджун будет с ним все время. Если он действительно собирается позволить Юнги свободно тут разгуливать, значит, позже еще будет возможность все изучить. А пока ему нужно поспать. — Спасибо. Намджун кивает и возвращается в гостиную. Юнги закрывает дверь в спальню и падает обратно на эту слишком мягкую кровать. Огни города ярко светят сквозь шторы, и Юнги сжимает ткань своей футболки. Прямо над ноющим сердцем. Держись, Чонгук. Еще немножко. Он выберется отсюда. Даже если ему придется убить Ким Намджуна ради этого.

__

Руки трясутся. Теперь это случается реже. Непомерный ужас давно растворился в оцепенении, необходимом сейчас, и, кроме того… ему кажется, осталось не так много вещей, которых не делали с ним. К чему бояться того, что ты уже пережил? Так что причина тремора сегодня ночью не страх. Может быть, отчаяние, которое не получается не замечать. Оно вьется в животе, как змея, поднимаясь вверх, чтобы сдавить легкие, и ему тяжело рисовать стрелки дрожащей рукой. Обычно он справляется с этим без проблем, но… Дыши глубже, напоминает он себе. Ты сможешь. Его, скорее всего, разорвет на куски, потресканные и иззубренные, но это ничего — он наловчился сшивать себя заново. Хотя бы настолько, чтобы хватало сил продолжать, сил бороться. На его руке инициалы трех владельцев, и два перечеркнуты. Он гордится тем, что хотя бы не облегчил жизнь никому из них. Юнги учил его бороться, и он борется, как только может. Однако с третьим владельцем он должен действовать осторожно. Если тот вернет его, как предыдущие два, то аукционный дом отправит его в рабочие дома. А оттуда никто не сбегает. Поэтому сегодня он не будет бороться, несмотря на отчаяние. (Он не уверен, что хуже: неизвестность — или знать наверняка, непосредственно, насколько тебе будет больно.) Дыши глубже. Дыши глубже. Рука наконец становится тверже, и он заканчивает рисовать стрелки, после нанося тушь. Затем — блеск, один из тех, что делают его губы розовыми и припухлыми. Контуринг щек и пудра, благодаря которой он выглядит бледным и похожим на куклу. Изящные хрустальные серьги, которые могли бы три месяца кормить близлежащие секторы. Он проводит ладонью по прозрачной блестящей рубашке, которую ему сказали надеть. Бедра заключены в слишком узкие штаны. Маленькая, измученная часть него, которую он отказывает признавать, хочет расплакаться. Дверь в ванную открывается, и в ней стоит его господин, великолепный в своем фиолетовом костюме. Он объективно красив, даже несмотря на то, что в годах, и седые волосы очерчивают виски, а в уголках глаз собрались морщинки. Чонгук знает, что женщины лебезят перед ним, хотя он отверг всех после смерти первой жены. Возможно, именно потеря сделала его жестоким. Или, может, у него что-то в крови — мутация вроде того гена, с которым родился Чонгук, который является основанием для тату у него на шее. Он чувствует приступ боли там, где на запястьях стоит печать, и живот скручивает сильнее. — Выглядишь безупречно, — говорит его господин, собственнической рукой проводя по спине Чонгука, по шее — прикосновения легки, но все еще полны обещаний. Ослушайся, оступись — и испарится вся нежность. — Вот, у меня для тебя подарок. Чокер, сделанный из того же хрусталя, что и серьги. — Благодарю, господин, — говорит Чонгук и заставляет себя поднять подбородок. Чокер слишком тугой, но он знает, что это специально. Напоминание о том, кому Чонгук принадлежит. (Как будто он мог бы забыть, даже если бы SGH не было уродливой черной краской выбито у него на руке.) Ладони у него на плечах, пальцы впиваются в кожу. — Постарайся сегодня ради меня, малыш, — говорит господин. Сегодня. Вечеринка, с кучей представителей элиты, даже членами Восьми. В честь… чего-то, не особо важно, чего. Чонгук — это часть развлекательной программы, то, что его господин любезно предоставит гостям, чтобы установить связи: предложит своего хорошенького спутника в обмен на услугу здесь, словечко там. Чонгук хорошо знает эту игру. Дыши глубже. — Да, господин, — шепчет он. Его тело ему не принадлежит — это один из первых уроков, что он усвоил. И он не позволяет себе думать, поднимаясь на шатких ногах, о том, что сегодня первое сентября, и он знает об этом. О том, что в это время в прошлом году он целовал Тэхена на крыше, на мгновение чувствуя, что весь мир лежит у его ног. Чувствуя пальцы Тэхена в своих волосах, прижатое к его телу тело Тэхена и то, что могло быть, было и теперь бы было любовью, что трепетала у него в груди. Он в принципе не думает о Тэхене. Или Юнги. Или Чимине, или Хосоке. Ты выберешься, он напоминает себе. Просто держись. Еще немножко. Господин протягивает ему руку. Об его улыбку можно порезаться. Чонгук собирает остатки битой, потрепанной брони, что еще защищает его дрожащее сердце. И затем дает отвести себя в львиное логово.