leave the ruins where they fall

«…напоминаем всем Отмеченным жителям, что выезд за пределы Девятого и Десятых секторов строго запрещен. Нарушители будут немедленно арестованы, несмотря на возраст и количество имеющихся предупреждений. К тем, у кого будут найдены поддельные документы, будут применены более серьезные меры, включающие казнь» — отрывок из государственного радиовещания всем секторам Сеула

__

— Я хочу, чтобы это сделал ты, — говорит ему Чонгук в последнюю ночь, когда они вместе в аукционном доме; он лежит на тюфяке, раздвинув ноги, как его научили. Его голос дрожит, и в глазах стоят слезы, но он не отступает. — Пожалуйста, хен, я хочу, чтобы это был ты. Нет, Чонгук, хочет произнести Юнги, но отказ остается невысказанным. Что еще остается? Чонгука продали сегодня ночью — провели его по сцене, раздели и, пока толпа пожирала его глазами, сказали, что тот, кто предложит больше, получит его девственность, — и завтра новый владелец приедет, чтобы забрать его. Но в эти последние мгновения, когда они заперты вместе в комнате без охраны и камер, потому что чипы в их шеях не позволят им сбежать, у Чонгука все еще есть подобие выбора. И он выбирает Юнги. — Пожалуйста, — произносит он снова. — Пожалуйста… Я хочу, чтобы это был кто-то, кто любит меня. Пожалуйста. — Я не… Чонгук… Юнги его воспитал. Подобрал на улице, когда тому было тринадцать: голодного, необузданного ребенка, который зацепился за Юнги, как за спасательный трос. Он обещал защищать его, заботиться о нем, дать ему лучшую жизнь — и облажался во всем. И вот, поздним вечером, тот, кого он воспитал, просит его о последней услуге. Чтобы Юнги разбил себе сердце, забрав у Чонгука то, что не должно принадлежать ему. — Это все еще мое тело, — шепчет Чонгук. — Этой ночью. Поэтому, пожалуйста, сделай это ради меня? Позволь мне выбрать. Это не похоже на выбор, но Чонгук прав. Что еще может сделать Юнги, кроме как дать его ему? — Хорошо, — шепчет он в ответ и подбирается ближе, нависая над телом Чонгука. — Хорошо. Когда он целует Чонгука, то чувствует вкус пепла, руин и соли. Чонгук всхлипывает в поцелуй, но позволяет Юнги вести, позволяет ему прикасаться к себе. Это неправильно, от этого больно, но Юнги старается, чтобы Чонгук чувствовал себя легче — насколько возможно, учитывая обстоятельства. У них нет ничего, что обычно для этого требуется, поэтому он использует рот вместо смазки, губы и язык — пока Чонгук не начинает дышать тяжелее, лицом прижимаясь к тонкому тюфяку под собой, — и затем смоченный в слюне палец. — Прости, — отрывисто говорит он, слыша, как Чонгук тихо стонет от боли, когда он добавляет второй. Тело Чонгука тугое и неподатливое: от страха, стресса и неопытности — и Юнги не знает, что делать. — Прости. — Все в порядке, — скулит Чонгук. — Все в порядке, я люблю тебя. Они начали говорить это, когда тренеры использовали их, если нужно было наказать друг друга за ошибки. Я люблю тебя, когда Юнги берет дрожащие руки Чонгука в свои, не обращая внимания на рубцы на спине. Я люблю тебя, когда Чонгук оставляет поцелуи у Юнги в волосах, а синяки от ботинок тренера расцветают на его ребрах. Это клятва о том, что ничто не заставит их ненавидеть друг друга, ничто их не разлучит. Сейчас эти слова практически убивают Юнги. Он целует Чонгука, проводит носом по его соленым щекам, просто чтобы отвлечь от жгучей боли. — Я люблю тебя, — говорит он, но этого недостаточно. — Я люблю тебя. Чонгук обвивает его руками и жмется к нему, и от этого больно. Господи, как же от этого больно. Вставлять член вместо пальцев еще тяжелее. У них мало времени, а Чонгук все еще слишком тугой, и он вскрикивает Юнги в плечо, заставляя Юнги прижать ладонь к его рту, чтобы он замолчал. Собственное тело едва слушается, не желая оставаться твердым, когда Чонгук дрожащим голосом все еще тихо всхлипывает в ладонь Юнги. — Я могу остановиться, — он почти умоляет Чонгука, чувствуя, как по собственным щекам тоже начинают катиться слезы. — Я остановлюсь, Гук. Чонгук мотает головой и сжимает бедра, принимая Юнги глубже, несмотря на то, как это больно. — Нет, — говорит он, когда Юнги убирает руку. — Нет… будет хуже. Что бы они ни сделали. Мне надо— мне надо привыкнуть к этому. Доведи это до конца, пожалуйста… просто… просто трахни меня. Что он и делает. Он заставляет бедра двигаться и продолжает целовать шею Чонгука, линию челюсти, губы. Шепчет столько нежных, банальных фраз, сколько может — какой Чонгук молодец, что все скоро закончится, — и все чувствуется настолько неправильным на языке, но они, кажется, помогают, немного его успокаивают. Он ненавидит то, что его тело снова работает; ненавидит то, что быть внутри Чонгука приятно; и больше всего ненавидит знакомое ощущение внизу живота, когда он становится близок. По крайней мере, слезы Чонгука прекратились, и тот протягивает руку, чтобы смахнуть их с лица Юнги. — В порядке, — шепчет он немного смазанно. — Все в порядке, хен. Нет. Не в порядке, и Юнги знает, что, по логике вещей, это лишь первая столь сильная боль из многих. Но он не уверен, сможет ли что-то сломить его сильней, и— — он просыпается; тело болит, а на языке чувствуется пепел. Он вспоминает, что Чонгука нет уже год, а он привязан к кровати в спальне человека, которого у него не получилось убить. Который, вероятно, теперь замучает его до смерти. Последний провал, думает он с горечью, глядя на вырисовывающийся потолок. Может, Чонгук однажды простит его, если выживет. Дверь внезапно щелкает, вырывая Юнги из запутанных воспоминаний, и заходит Ким Намджун. На нем один из его нелепых свитеров, челка падает на лоб так, что он кажется еще младше — еще Юнги видит выглядывающую из-под рукава повязку и то, как безжизненно свисает его права рука. Отлично. Юнги надеется, что она будет болеть несколько, блять, недель. Отличная работа, моя любовь, тихо произносит Хосок, и Юнги не может даже думать о том, как сильно он скучает по нему. По его прикосновениям, теплу, по тому, как он неизменно был рядом. Может, однажды Хосок тоже его простит. — Ты проснулся, — говорит Намджун, останавливаясь у его кровати. Юнги берет себя в руки и кивает. Смысла драться сейчас нет: Намджун уже победил, а Юнги слишком сильно устал. Но Намджун не делает ничего, чтобы ранить, лишь тянется, чтобы отвязать Юнги от изголовья кровати. Руки Намджуна проскальзывают под плечи Юнги и аккуратно приподнимают его, чтобы тот сел. — Снова попытаешься напасть на меня? — спрашивает он, хмуря брови. Юнги сглатывает, глядя на свои все еще связанные руки, и мотает головой. Намджун выглядит так, будто не особо верит в его покорность, но ничего не говорит, вместо этого беря с прикроватного столика стакан с водой и поднося его к потрескавшимся губам Юнги. — Пей, — властно говорит он, и Юнги может только подчиниться. Тем не менее, холодная жидкость смягчает больное горло — все еще раздраженное от крика, — и Намджун не убирает стакан, пока Юнги не выпивает половину. Он глубоко вздыхает, когда ставит стакан на место. — Почему ты вообще напал на меня? — спрашивает он. — Я собирался помочь. — Ты собирался отправить меня в Пусан, — с силой произносит Юнги хриплым шепотом. — Я могу распознать эвфемизм, господин. Намджун морщится от обращения и качает головой. Юнги наблюдает, как тот берет с комода конверт. На нем нарисовано сердечко, и Намджун вываливает содержимое Юнги на колени. Документы, — понимает Юнги сразу, как только бросает на них взгляд. Новое удостоверение личности с его фотографией, разрешение на трудоустройство, проездной, письмо с рекомендациями на съем жилья — все, что нужно для переезда. Блять, Намджун правда собирался отправить его в Пусан? Там что, какая-то подземная железная дорога? В этом есть смысл, замечает Хосок, и Юнги вертит в дрожащих руках удостоверение, быстро сопоставляя все факты у себя в голове. Ну конечно — это так просто, что почти гениально: купить спутника, обеспечить ему документы, посадить на поезд до одного из двух оставшихся городов Старого Мира, где никто не будет искать их, а законы не такие строгие, и сказать всем, что ты убил его. Спутники постоянно умирают в домах своих владельцев, и это неприятно, об этом обычно не говорят, но на самом деле всем все равно. В конце концов у тебя появляется такая репутация, что никто не задастся вопросом, если ты будешь продолжать скупать спутников — одного или двух в месяц, чтобы избежать лишних подозрений, — и дарить им новую жизнь. Или, по крайней мере, шанс на новую жизнь. Он хочет рассмеяться — может, от того, как это нелепо. Представитель элиты, использующий свое богатство и влияние, чтобы помочь Отмеченным спутникам. Кто бы мог подумать, что такие существуют? Он поднимает взгляд на Ким Намджуна, который внимательно смотрит на него у изножья кровати. — Так вот, с чего тебя тащит? — спрашивает он. — Вместо того, чтобы убивать, ты спасаешь нас? Строишь из себя рыцаря в блестящих доспехах? Может, его обвинения несправедливы, но, блять, он все еще зол. Один или два спутника в месяц никак не перекроют целую систему угнетения, в которой у Намджуна все еще есть привилегии. Не перекроют голод в Десятом Секторе — пять человек теснятся в захудалой квартирке размером в половину гостиной Намджуна, — пока Намджун питается, как король. Не перекроют аукционные дома, или слезы Чонгука, или шрамы у Юнги на спине. Не перекроют год надругательств и более двадцати лет отчаяния перед этим. Один или два спутника в месяц — это недостаточно, и Намджуну нечем, блять, тут гордиться. Ждать, что Юнги будет ползать перед ним на коленях и благодарить. Намджун вздрагивает так, будто Юнги дал ему пощечину. — Нет, — запинается он. — Нет, это не— — Что? — резко перебивает Юнги, жалея, что не может дотянуться и скрутить ему шею. Он никогда прежде не говорил так с владельцем, но ему уже поебать. — Ты со своего позолоченного насеста спасаешь нескольких из нас от гибели, когда посчитаешь нужным, и ждешь, что я скажу тебе спасибо? Ты вообще был во внешних секторах? Видел, как там живут люди? Был в ебаном рабочем доме? Ты думаешь, этого достаточно? — Нет! — срывается Намджун, маска спокойствия трескается. — Нет, я знаю, что этого недостаточно. Конечно же нет. — Он проводит рукой по лицу. — Я был… во внешних секторах и рабочих домах… потому что я— Обрывая себя, он рвано вздыхает. — Иди нахуй, — хрипит Юнги, и ему внезапно хочется кричать. — Иди нахуй, ты думаешь, что можешь купить мне документы в Пусан и отправить в новую жизнь, и это сотрет все, что со мной сделали? От этого я забуду первого господина, который меня изнасиловал? Которому нравилось избивать меня до тех пор, пока я не смогу встать? Или того, который пичкал меня наркотиками, из-за которых я умолял трахнуть себя, как… как течная сучка, потому что ему нравилось делать вид, что я этого хочу? Нравилось называть меня потаскушкой и шлюхой, пока он трахал меня в постели, где спал с женой? Или… или того, кто купил меня до тебя и не хотел, чтобы я вообще говорил? Который месяцами не снимал с меня намордник после того, как я не смог промолчать, когда было слишком больно — а он бил меня за слезы, бил так сильно, что кровь днями не прекращалась, — и который решил, что подходящим наказанием будет засунуть в меня стакан, и— — Хватит! — вырывается у Намджуна, ужас написан на каждой черточке его лица. — Пожалуйста, хватит. — Почему? — почти кричит Юнги, связанные пальцы впиваются в удостоверение так сильно, что оно оставляет полоску на коже. — Тебе неприятно от этого, господин? Только потому, что ты не делал со мной ничего из этого, ты не становишься хоть сколько-то лучше. Намджун выглядит так, будто готов расплакаться. — Я знаю, — говорит он. — Боже, я знаю, я… — Он снова качает головой и совсем выходит из комнаты. Юнги силится восстановить дыхание, думая, вернется ли Намджун с каким-нибудь оружием, и понимает, что совсем не переживает по этому поводу. Но вместо этого Намджун приносит еще больше документов: записную книжку и то, что выглядит как медицинская карта. Сначала он протягивает Юнги книжку. Юнги открывает первую страницу и замирает. Он узнает написанное. Он видел этот абзац на брошюрах, которые раздавали какие-то дети с улицы в Десятом Секторе. Видел в электронном письме, которое Тэхен получил от их загадочного РМ, которое он передал Хосоку, чтобы тот прочел в эфире. РМ, который пишет так выразительно, с такой страстью, но который пресек все попытки Тэхена раскрыть его личность. РМ, революционер. РМ, представитель элиты, вновь стоящий у изножья кровати Юнги. Юнги открывает рот, и Намджун снова качает головой, указывая на медицинскую карту. — Сначала это. Потом можешь дальше кричать на меня. Юнги берет ее в руки. Генетический тест: Ким Намджун, пять лет. Такой же, какой и Юнги делал в пять — все дети получают его, потому что это определит их судьбу. Обладают ли они мутацией, из-за которой будут называться Отмеченными? Ким Намджун — да. — Блять, — шепчет Юнги, глядя на положительный результат, написанный жирным, проклинающим шрифтом. — Ты думал, что элита — исключение? — мягко спрашивает Намджун, дергая край свитера. — Доктор выразил свои соболезнования. Сказал, что сделает все быстро. Одна инъекция — и все будет кончено. В моей карточке было бы написано, что это болезнь. — Его губы кривятся в озлобленной гримасе. — Столько детей элиты умирают от болезней, и все знают, что лучше не просить сказать правду. Это не укладывается у Юнги в голове. В этом безумно много смысла. Ты в любом случае потеряешь их, так что лучше убить своего ребенка, чем попасть в скандал — само собой, все наделенные подобной властью решили бы так. — Мои родители любили меня, — продолжает Намджун. — Достаточно, чтобы сказать «нет». Чтобы найти другого доктора, который выписал таблетки, что скрыли воздействие мутации. Они спрятали мою карту. Уничтожили все, кроме этой копии. И никто не знал — они унесли это с собой в могилу. Остальные члены семьи подозревали что-то, и этого хватило, чтобы они избегали меня, но лучше не давать такому всплыть, верно? Юнги не знает, что сказать. Это вызывает лишь сочувствие. — Тебя спас случай, — шепчет он, все еще грубо. — Да, — с легкостью соглашается Намджун. — Поэтому я съездил во внешние секторы, когда был подростком. Потому что это… голодающие люди там… Я должен был быть одним из них. Я знаю это, Юнги. Я никогда не позволял себе забыть. А когда в восемнадцать мой кузен отвел меня в рабочий дом… — он вздрагивает. — Я понял, что должен сделать что-то. Чтобы… загладить вину. За все, что я получил, хотя не должен был. И я знаю, что этого недостаточно. Писать от имени РМ недостаточно. Я могу сделать больше, но— Он снова обрывает себя. — Что тебя останавливает? — давит Юнги, пристально глядя на Намджуна. — Что, к черту, тебя останавливает? — Это не так просто, как ты думаешь, — парирует тот. — И лучше тебе не знать. Я… все документы готовы. Я могу посадить тебя на поезд завтра рано утром. Я знаю, что этого недостаточно, Юнги, но все, что я могу делать, я— — Нет, — перебивает Юнги. Черта с два он сбежит в Пусан, когда Чонгук все еще здесь. Когда Хосок, Чимин и Тэхен все еще здесь. — Ты хочешь помочь? Вырежи мой трекер и отпусти меня. — Я не могу этого сделать, — возражает Намджун. — Они убьют тебя, если найдут. — У меня есть средства, — настаивает Юнги. — Связи. Со мной все будет в порядке. Намджун слегка наклоняет голову, оценивающе глядя на него. — Я всегда чувствовал, что ты не такой, как все, — медленно произносит он. — Кто ты? — У меня было много имен, — увиливает Юнги. — Ни одно из них больше не имеет значения. Но Юнги все время забывает, что Намджун умен. Тот сужает глаза и говорит: — Шуга, — и это не вопрос. — Это неважно, — говорит Юнги вместо того, чтобы пытаться отрицать. — Это важно, — тихо возражает Намджун. — Я читал все, что ты написал. Мы были… мы были на одной стороне. — Я думал, что были, — говорит Юнги. Он отчасти брал пример с РМ, восхищаясь его способностью находить такие потрясающие, наводящие на размышления слова. Но РМ — представитель элиты, и Юнги все еще не знает, что чувствовать по этому поводу. По поводу Ким Намджуна, который тянется, чтобы полностью его развязать, по поводу взволнованного выражения у него на лице. — Мы все еще, — говорит Намджун. — Все еще можем быть. — Он колеблется, мысленно приходя к какому-то решению. — То… то, что я хочу сделать… Я расскажу тебе, если ты выслушаешь. И затем ты решишь, что будешь делать дальше. В любом случае, я не буду тебя останавливать. — Не будешь? — недоверчиво переспрашивает Юнги. Намджун хмурится. — Не буду. Он вновь поворачивается к комоду, и Юнги ловит отблеск металла, которого не замечал раньше. Это тот кухонный нож, отмытый от крови и теперь отражающий огни города за окном. Намджун берет его за рукоять, и Юнги инстинктивно напрягается, готовый драться или бежать, но Намджун лишь кладет нож на блокнот и проклятую медицинскую карту перед Юнги. — Не буду, — повторяет он, теперь твердым голосом. Юнги проводит пальцами по рукояти ножа, вновь чувствуя бредовое желание рассмеяться. — Хорошо, — говорит он, поднимая взгляд на Намджуна. — Я слушаю.

__

Насколько Чимин может судить, комплекс Ким Намджуна представляет собой настоящую крепость. Большую часть дня он провел, бродя вокруг него, делая пометки об огромном количестве камер, лифтах с планшетами для отпечатков пальцев, круглосуточной охране в вестибюле и сканерах удостоверения личности, которое необходимо, чтобы пройти через главную дверь. Возможно, с нужным оборудованием Тэхен и взломал бы что-то из этого, но шансы невелики. Хотя они все же принимают доставки. Чимин видел, как в течение дня несколько человек в униформе проходили с различными пакетами через охрану. Обычно они подписывают что-то и оставляют пакет на столе. Это немного, но так хоть можно было бы пробраться через первую дверь. Если они смогут достать униформу и какие-нибудь поддельные пакеты. У него в голове полно наполовину продуманных планов, и большинство из них просто безумны, а еще он бы хотел остаться здесь на неделю, чтобы действительно изучить схему этого здания — расписание поставок, смену охраны и слепые зоны камер, — но у него нет времени, потому что нужно возвращаться на станцию. Темнеет, и комендантский час меньше, чем через два часа. Так что он скрепя сердце блокирует телефон, полный зашифрованных заметок, и отправляется домой. Все идет гладко до Пятого Сектора. Он находит свою сумку и смывает макияж. Размазывает по лицу грязь, чтобы выглядеть так, словно он вышел с фабрики, ерошит волосы и обратно надевает комбинезон. Охранник Пятого Сектора не глядя ставит печать на его документах, и Чимин протискивается в вагон. Он начинает засыпать, убаюкиваемый покачиванием и гулом поезда, когда над головой раздается звон динамика, и приятный женский голос оповещает: — Жителям внешних секторов: в связи с происшествием, имевшим место ранее сегодня, Его Королевское Высочество объявил о строгой изоляции, которая будет действовать в Восьмом, Девятом и Десятом секторах. Поезда будут ходить по сокращенному расписанию. Если ваша работа считается исключительно важной, вам будут обеспечены временные проездные. Все остальные жители должны оставаться в пределах своих секторов. Автобусы также будут ходить по ограниченному расписанию, и на данный момент они недоступны для Отмеченных жителей. Комендантский час был перенесен с девяти до семи часов вечера до дальнейших распоряжений. Все нарушители получат предупреждение или будут немедленно арестованы. Благодарим за понимание. У Чимина падает сердце. Изоляция? Именно сейчас? Мужчина напротив него чертыхается. — Достаточно того, что мы работаем на этих ебаных фабриках, — огрызается он. — А теперь они хотят новых бумажек? Или чтобы мы вообще не работали? — В середине зимы, — говорит другой рабочий, качая головой. — Нахуй этого нового короля, — в ярости отвечает первый. Второй шикает: — Идиот. Смотри, чтобы никто не услышал. Первый мужчина фыркает и вновь начинает молча сверлить взглядом пол. Чимин незаметно смотрит время на своем контрабандном телефоне, и сердце уходит в пятки. Семь тридцать. Если его поймают на улице, пока он пытается добраться домой… Черт, черт, черт. Но нет времени паниковать. Поезд подъезжает к станции. Чимин нервно поправляет шарф и, выходя, опускает голову, стараясь затеряться в большой толпе рабочих, которые вместе направляются домой. Они защищают его от оценивающих взглядов охраны — по крайней мере, пока он не оказывается на освещенной фонарями улице; изо рта идет пар. До дома почти полтора километра, если не ходят автобусы. Он уже наметил в голове смутный план, но если его остановит патруль — все кончено. Кто-то кладет руку ему на плечо, вырывая из мыслей. Он вздрагивает, оборачиваясь, и раскрывает рот при виде Тэхена: знакомая курьерская сумка, перекинутая через плечо, и нахмуренные брови из-под вязаной шапки. — Блять, Тэ, — выдыхает Чимин. — Какого черта ты тут делаешь? — Пришел убедиться, что ты доберешься до дома, — говорит Тэхен, протягивая ему маску. — Я понял, что ты приезжаешь на последнем поезде. Слышал про изоляцию? — Ага, — говорит Чимин, надевая маску и следуя за Тэхеном в темный переулок. — В поезде объявили. — Здесь дурдом творится, — говорит Тэхен, качая головой. — Рейды повсюду. Будто в подтверждение его слов дальше по улице раздаются крики, и Тэхен прижимает Чимина к стене, чтобы они оба были в тени. Оттуда они, затаив дыхание, слышат треск электрошокера, а затем голоса затихают. Какого-то беднягу, видимо, арестовали всего в нескольких метрах от них, и они ни черта не могут с этим поделать. Чимин просто эгоистично рад, что это не он. — Что случилось? — шепчет он Тэхену, когда дорога кажется чистой. Тэхен движется дальше, в лабиринт переулков. Чимин знает сектор как свои пять пальцев, но Тэхен знает его еще лучше, так что Чимин немного расслабляется, потому что с Тэхеном они доберутся до дома в безопасности. Всегда добирались раньше. — Кого-то поймали на контрабанде, — объясняет Тэхен. — Не из наших, — добавляет он, когда глаза Чимина в ужасе расширяются. — Кого-то еще. Другая сеть. Или просто кого-то, кто пытался немного заработать. В любом случае, его поймали, и теперь мы все за это расплачиваемся. Звучит так, будто он в ярости, и Чимин его не винит. Изоляция — это кошмар. Сети придется полностью остановить работу, пока та не закончится — а последняя длилась больше месяца. К тому времени для Юнги будет слишком поздно, но Чимин не может думать об этом сейчас. Тэхен заворачивает за угол и жестом останавливает Чимина, потому что по главной улице проходит другой патруль: их оружие резко и угрожающе мерцает в рассеянном туманном свете. Надвигается снежная буря — Чимин чувствует это нутром, — и это сделает все только хуже. Новому королю даже не нужно арестовывать их, мрачно размышляет Чимин, — он может просто подождать, пока все они не умрут с голода.

__

У Ким Сокджина приятная квартира: она отдает богатством, но не выпячивает его. Нет золотых вставок или затейливых узоров на стенах, как нравилось прошлым владельцам Чонгука. Хотя замок, щелкающий за их спинами, когда дверь закрывается, все еще не предвещает ничего хорошего. Он помнит улыбку, с которой Ким Сокджин сказал, что ищет себе новую игрушку, и, несмотря на то, что тот был мягок, пока они ехали, Чонгук запомнил, что доброта почти всегда — просто фасад, всего лишь еще один способ сломать его. Имя «Ким Сокджин» также кажется знакомым, но он не может вспомнить, откуда. Он знает лишь, что его в страхе шептали другие спутники, что значит, тот едва ли будет милосерднее Шин Гунхо. Чонгуку уже все равно. Рубцы на спине ноют, у него болит горло, и он чувствует, как по внутренней стороне бедер течет кровь, там, где все натерто и разорвано. Он закрывает глаза и видит над собой мужчину с вечеринки — потолок плывет перед глазами, когда тот перекрывает воздух, и ты с ужасом осознаешь, что умираешь под его натиском. Поэтому он боролся, как Юнги всегда и учил его. Теперь он думает, что устал бороться. — Так, — говорит его новый господин, кидая пиджак на спинку дивана. Он намного младше Шин Гунхо и гораздо красивее: аристократические черты лица, острые и мягкие одновременно. У него пронзительный, но добрый взгляд. Возможно, он будет снисходительным, если Чонгук пойдет навстречу: даст понять, что инцидент на вечеринке был единичным случаем, а не показателем его плохого поведения. Он вздыхает и, дрожа, опускается на колени на кафель в прихожей, не обращая внимания на то, как реагирует измученное тело. Раздвинь колени, не поднимай головы, не смотри ему в глаза, держи руки так, чтобы он мог их видеть… — Ох, — говорит Сокджин удивленно, — о, нет, зайчонок, тебе не нужно так делать. Зайчонок. Иногда Хоби называл его так, с нежностью и любовью, и от этого слова что-то переворачивается у Чонгука в животе. Он продолжает глядеть в пол. Он слышит, как шуршит ткань, и перед глазами появляются колени Сокджина. Чонгук понимает, что тот сел рядом с ним; он кладет руки Чонгуку на плечи. Мягкими пальцами он прикасается к его подбородку и приподнимает его. Лицо Сокджина серьезное, но все еще доброе. — Тебе не нужно склонять голову передо мной, — говорит он. — Тебе не нужно садиться на колени. Давай… давай приведем тебя в порядок, хорошо? Приведем в порядок. Это… это хорошо. Может, тогда ему хотя бы будет не так больно, когда Сокджин решит им воспользоваться. Он кивает, потому что Сокджин, кажется, ждет от него какого-то ответа, а у него пропал голос. Сокджин улыбается, и эта улыбка озаряет все его лицо, заставляет выглядеть еще моложе. Затем он встает и протягивает руку, чтобы помочь Чонгуку подняться. Чонгук прикусывает губу, когда встает на ноги, стараясь не показывать боли. Но Сокджин все равно замечает и тут же аккуратно придерживает его за бедро. — Хей, мне нужно, чтобы ты был со мной честен, хорошо? У тебя есть какие-нибудь внутренние повреждения? Кровотечение? Чонгук краснеет от стыда; он кивает и указывает на внутреннюю сторону бедер, надеясь, что Сокджин поймет. Он чувствует себя грязным, стоя здесь в крови, с синяками, отметинами от чужих рук, но это еще одна вещь, к которой он привык. — Хорошо, — говорит Сокджин, обхватывая его талию. — Хорошо, спасибо, что сказал. Никто из господ не говорил с ним так. От этого голова начинает кружиться. Сокджин отводит его, как Чонгук понимает, в ванную. Сокджин начинает набирать большую, глубокую и широкую ванну. Кажется, у него нет домработников, и Чонгук вновь чувствует укол тревоги в животе. Он всегда ненавидел их жалостливые взгляды, но некоторые из них были добры к нему: протаскивали ему еду или помогали промывать раны. Он не уверен, что для него значит то, что в квартире Сокджина нет никого, кроме него самого. Тому будто нет дела до своей дорогой одежды, потому что он встает на колени на пол ванной и мочит рукава, проверяя температуру воды. Он нагибается и роется в шкафчике, а затем достает пузырек со странной жидкостью, которую выливает в воду. Чонгук закусывает губу, и в нем нарастает тревога. Он уже успел напортачить где-то? — Ладно, — вставая, говорит Сокджин. — Давай снимем с тебя эту одежду. Пожалуйста, хочет сказать Чонгук, когда Сокджин начинает расстегивать пуговицы его прозрачной рубашки; та скользит по плечам. Пожалуйста, не надо. Одна его госпожа, она насыпа́ла в ванну хлорку — или соль, если Чонгук проебывался особенно сильно — и заставляла его сидеть в ней, пока он не начинал терять сознание, и, боже, он не хочет больше такой боли— — Хей, хей. — Его лицо берут в руки. Перед ним добрые глаза Сокджина. — Хей, зайчонок, ничего не случится. Я обещаю. Глаза Чонгука в страхе расширяются при виде воды, и Сокджин отслеживает его взгляд. На лице его проступает понимание. — Ох. Ох, это бальзам. Это бальзам, хорошо? Я сам его сделал. Он помогает при ранениях. Он, кажется, бессознательно поднимает руку и гладит Чонгука по волосам — проявление нежности и любви, непохожее ни на что из того, что чувствовал Чонгук с последней ночи с Юнги, который прижимал его близко к себе, чьи слова о любви Чонгук чувствовал кожей. — Веришь или нет, — продолжает Сокджин, медленно снимая с окровавленной спины Чонгука рубашку и бросая ее на пол, — я хотел стать врачом. Экстренная медицинская помощь. Но моя семья не одобряла этого, особенно после смерти родителей. Мне сказали, что такая профессия «ниже меня», — он произносит это более высоким голосом, имитируя презрительную манеру речи аристократов. — В любом случае, у меня бы, скорее всего, не получилось найти работу, потому что другая семья руководит всеми госпиталями в городе. — Он пожимает плечами, и его руки опускаются к ширинке штанов Чонгука. Тот старается оставаться спокойным. — Все в порядке, — повторяет Сокджин. Он, кажется, любит поговорить, но его голос успокаивает, и Чонгук понимает, что рад этому. — Все в порядке, я просто сниму их. Я ничего не сделаю. Почему-то Чонгук ему верит. Сокджин снимает ему штаны, и на Чонгуке нет белья (его всегда запрещалось надевать на вечеринки — по крайней мере, у его прошлого владельца). Сокджин скользит взглядом по окровавленным бедрам Чонгука, и у него на лице мелькает что-то похожее на печаль или ярость, но он не приносит никаких бессмысленных извинений, не пытается утешить Чонгука. Просто берет его за руку и помогает забраться в ванну. Чонгук собирается с духом, несмотря на разубеждения Сокджина, ожидая почувствовать жгучую боль от хлора. («О, ты думал, что я серьезно? Тупая шлюха.») Но это действительно бальзам, и он выдыхает, пока тепло разливается по его изрубцованной спине и побитым бедрам. Сокджин кладет ладонь на затылок Чонгука и льет воду ему по спине. — Думаю, почти законченное медицинское образование для чего-то все же годится, да? — спрашивает он, скорее всего, риторически. Но Чонгук все равно издает звук своим больным горлом, испытывая такое облегчение, что готов расплакаться. Сокджин моет его, в том числе волосы, и мягко проводит тряпочкой по верхней части его тела, затем спускается к бедрам. — Зайчонок, — говорит он, когда Чонгук уже начинает дремать, убаюканный этой неожиданной нежностью. — Внутри, насколько все плохо? По шкале от одного до десяти? Чонгук моргает, пытаясь понять. Ему больно, и у него шла кровь, но это далеко не худшее из того, что он чувствовал. Он давно привык к боли от секса, мог подлатать себя после, если владельцу не хотелось возиться с этим. И он все еще может двигаться — это не острая боль, по большей части всего лишь давно знакомая. Недолго думая, он показывает четыре пальца. — Хорошо, — говорит Сокджин. — Хорошо, спасибо. Если я… если я оставлю тебе бальзам, ты сможешь нанести его на раны? Я не буду смотреть. Чонгук кивает, радуясь, что ему можно сделать все самому. Он знает, как минимизировать боль. — Хорошо, — вновь говорит Сокджин и встает. — Я возьму чистую одежду и вернусь. — Он кладет на край ванны полотенце и маленькую круглую баночку — не ту, что была прежде. — Бери, сколько нужно. Чонгук ждет, пока закроется дверь, вылезает из ванны и вытирается полотенцем. Он откручивает крышку баночки, и внутри оказывается густая мазь. Тоже бальзам, сказал Сокджин. Чонгук проверяет ее на поврежденном бедре и понимает, что тот не врал — она такая же приятная. Чонгук на мгновение задумывается, как Сокджин сделал ее, но потом решает, что это неважно. Он запускает в мазь пальцы и стискивает зубы, пока наносит ее изнутри, стараясь сделать все быстро и ловко — едва прикасаясь к стенкам своего воспаленного отверстия. Закончив, он завязывает полотенце на бедрах, надеясь, что это даст ему какое-то подобие защиты. Раздается стук в дверь. — Зайчонок, можно войти? — спрашивает Сокджин. — Стукни один раз, если да. Два, если нет. Чонгук подходит ближе и стучит в дверь. Поворачивается ручка, и Сокджин проскальзывает обратно внутрь. Он одет так же, как раньше, и держит в руках небольшой комплект одежды. — Все хорошо? — спрашивает он и едва заметно улыбается, когда Чонгук кивает. — Тогда давай наложим тебе повязки. Он вновь роется в шкафу, достает профессиональную на вид аптечку и открывает крышку, за которой оказывается все, от бинтов и дезинфицирующих средств до того, что выглядит как хирургические инструменты и набор для наложения швов. — Я купил это все в университетские годы, — говорит Сокджин, проследив за взглядом Чонгука. — И храню с того времени. Очень удобно. Зачем? — хочет поинтересоваться Чонгук. Он спрашивает себя, может, он не первый спутник, которого Сокджин латает в собственной ванне. Спрашивает, что с ними случилось, и хочет ли он это знать. На данный момент он концентрируется на том, как Сокджин обвязывает бинтом его торс. Его прикосновения легкие, почти успокаивающие, у него набита на это рука. Чонгук забыл, каково это, когда к тебе прикасаются так: его последнее воспоминание об этом — Юнги, поблекшее и размытое где-то в уголках памяти, всплывавшее снова и снова, когда в этот год Чонгуку так нужно было почувствовать что-то, похожее на уют. Юнги, который любил его, который заставил его почувствовать себя любимым, даже будучи в аукционном доме. Юнги, которого давно нет. Теперь есть Сокджин, который завязывает концы бинта и удовлетворенно хмыкает, глядя на свою работу, и Чонгук ужасно хотел бы знать, что о нем думать. — Думаю, что пока этого будет достаточно, — говорит Сокджин. — Дай я только… — он опускает пальцы в баночку с бальзамом и аккуратно наносит его на синяки у Чонгука на щеке и глазу. — Вот так. Чонгук опускает голову в беззвучном «спасибо», надеясь, что Сокджин поймет. Кажется, тот понимает — если можно судить по ответной улыбке. Он собирает аптечку и убирает бальзам, вынимает пробку из ванны, а после берет с ящика сверток одежды и протягивает Чонгуку. — Это тебе. Иди переоденься. Найдешь потом меня на кухне. Чонгук сжимает вещи и кивает. Сокджин ласково проводит пальцами по его волосам, прежде чем исчезнуть в дверях. В одиночестве дрожащими руками Чонгук разворачивает вещи, слабо, трепетно выдыхая от осознания, что они не прозрачные, не узкие для него. Это просто… обычная одежда. Мешковатый свитер из самого мягкого материала, что Чонгук когда-либо трогал, и свободные, такие же мягкие штаны. Сокджин даже принес тапочки и носки. Белье. За последний год Чонгук привык, что его тело всегда выставлено на всеобщее обозрение — научился быть обаятельным, желанным и сексуальным, — но возможность закрыть большую часть кожи — облегчение для него. Как только он одевается, то начинает чувствовать себя в безопасности и на мгновение обнимает себя, упиваясь столь редкой роскошью. Он может быть раненым, он может быть напуганным — Сокджин пока не требует ничего больше. Он бросает взгляд на свое отражение в зеркале, морщась при виде темных синяков и разбитых опухших губ. Он не узнает человека, который смотрит на него, даже учитывая то, что по логике вещей он не так уж и изменился. Он действительно набрал немного веса, потому что прошлым владельцам нравилось видеть его худым, но здоровым, и его кожа мягче, чем была раньше. Но форма его лица не изменилась, его гладкие черные волосы не изменились. Ему отчасти кажется, что он смотрит на призрака. Он вздрагивает и выходит из ванны, волоча ноги в сторону кухни. Настенные часы показывают час ночи, однако Сокджин стоит у плиты. То, что он делает, пахнет восхитительно, и Чонгук сглатывает подступившую слюну. То, что он не голодал, не значит, что ему позволяли есть много: обычно это была либо строгая диета, либо объедки. Никто не готовит для своих спутников. Кроме, может быть, Ким Сокджина. Оглянувшись через плечо, Сокджин улыбается, замечая Чонгука. — Я знаю, что уже поздно, но еда всегда помогает мне почувствовать себя лучше, — мягко говорит он, разливая по двум мискам что-то, похожее на рамен. — Так что я посчитал, что мы могли бы поесть, а затем ты бы немного отдохнул. Обо всем остальном позаботимся завтра. Верно, о тату и печати. Чонгук решает не думать о них, аккуратно принимая миску из рук Сокджина. — Тебе необязательно садиться, — говорит Сокджин, когда Чонгук бросает нерешительный взгляд на стулья, выставленные у барной стойки. — Все в порядке. Сам он тоже остается стоять, и все это кажется таким ужасно неформальным: в час ночи, опираясь на стойку, есть рамен со своим владельцем. Но Чонгук не ел несколько часов, а лапша восхитительна, так что он концентрируется на том, чтобы набить желудок, при этом не опозорив себя. У него болит горло, но это он тоже отодвигает в сторону. Когда он заканчивает, Сокджин берет его миску и моет обе в раковине как ни в чем не бывало. Когда кран закрывается, на секунду повисает тишина: Сокджин остается у раковины, его голова опущена. Чонгук разглядывает очертания его плеч и думает, хочет ли тот сказать ему что-то. Его собственные слова остались в далеком прошлом, есть у него голос или нет, и он не уверен, вернет ли их. Хочет ли он этого. Безмолвным быть легче: держать подальше слова, что могли бы навлечь беду. Сокджин оборачивается, и в его лице столько доброты — Чонгук едва может вынести то, насколько добрым тот кажется. Когда он прикасается к Чонгуку, его руки такие же нежные. Такие болезненно нежные, когда очерчивают изгиб плеч Чонгука и сжимают их. — Я знаю, что ты не веришь мне, — тихо произносит Сокджин, — и это нормально. Но я позабочусь о тебе, зайчонок. Клянусь. И затем он притягивает Чонгука к себе. Спустя секунду тот осознает, что Сокджин обнимает его — прижимает к себе так бережно; Чонгук не думал, что когда-либо ощутит это снова. Ему с трудом удается удержаться, чтобы не расплакаться от этого чувства. Вместо этого он утыкается носом Сокджину в шею. Доброта очень часто — всего лишь фасад, иллюзия, но сейчас Чонгук прижимается к Сокджину и позволяет себе притвориться. — Я с тобой, — бормочет Сокджин, гладя его затылок. — Я буду с тобой, обещаю. И Чонгук, вопреки голосу разума, верит ему.

__

Юнги пристально смотрит на Намджуна, расположившегося на диване недалеко от него, пытаясь уложить в голове то, что он только что услышал. Часы на стене показывают два ночи, так что, может, это просто лихорадочный сон. — Ты… ты хочешь убить короля, — повторяет он, эхом возвращая Намджуну его слова. Тот кивает; его губы сжаты в беспощадную линию. — Это единственный выход. Изменения должны прийти сверху. Юнги проводит рукой по лицу, все еще ошеломленный: — И кто займет его место? Ты? Намджун качает головой: — Нет, Сокджин. Он будет лучшим правителем. И тогда однажды короля не будет вообще. — Он рассматривает свои ладони, выражение его лица становится задумчивым. — Во времена Старого Мира люди сами выбирали своих правителей, представляешь? Нет, Юнги не представляет. Это звучит как прекрасная, неосуществимая мечта. — Ты хочешь устроить переворот, — шепчет он. — Почему ты не попытался раньше? Нынешний король правит недавно, и он относительно непроверен. Не пользуется любовью, судя по тому, что Юнги слышал, будучи спутником, и даже близко не такой, каким был его отец. Нанести удар нужно сейчас, пока он не набрал и не закрепил власть. Намджун морщится. — Мне нужна помощь. Больше людей на нашей стороне. А у меня нет ничего, чтобы повлиять на другие семьи. Здесь… здесь столько богатства, столько ресурсов. Люди ни в чем не нуждаются. Так что валюту, с которой можно было бы вести переговоры… сложно достать. — Можешь перестать ходить вокруг да около, — говорит Юнги немного грубо, потому что знает, к чему клонит Намджун. Здесь, где у людей есть все, они ведут переговоры через гедонизм. Одолжение, информация — все можно получить за время, проведенное с хорошеньким спутником. Юнги выведывал так много секретов и компромата своим телом, что сбился со счету. — Я бы не стал поступать так с кем-то, — говорит Намджун; ладони сжимаются в кулаки. Когда он поднимает голову, его взгляд наполнен нехарактерной яростью. — Не смог бы. Юнги глубоко вдыхает, едва веря, что делает это. — А если бы спутник сам предложил? Ярость на лице Намджуна угасает, и вместо этого его глаза расширяются от шока: — Ты… ты ведь несерьезно… Юнги пожимает плечами. Побег, даже с его связями, — это большой риск, а чахнуть до конца своих дней в Пусане он не собирается. Он видит, что Намджун серьезен, и назовите Юнги безумным, но он почти верит, что Намджун сможет сделать это. Сможет убить короля. И Юнги хочет быть здесь, когда это случится. Черт возьми, он сам возьмет клинок, если потребуется. — Со мной уже делали все, Намджун. Сейчас это по крайней мере будет что-то значить. Намджун качает головой. — Нет. Ты не какая-то… не какая-то вещь, которую я могу использовать, чтобы получить информацию— — Нет, — перебивает Юнги и откровенно говорит: — это именно то, кто я. И я, блять, сам предлагаю. Это… это мое решение. Так что используй меня, Намджун. Намджун выглядит болезненно, взбудоражено, поэтому Юнги поднимается, поправляет рубашку так, чтобы были видны ключицы, и пытается призвать часть той соблазнительности, которой он научился управлять. — Подумай, — говорит он, останавливаясь перед Намджуном. — Ты ведь убиваешь спутников? А тут оставил одного в живых? Почему? Людям будет интересно. Захочется испробовать меня. Ты получишь кучу влияния, тут же. — Юнги… — бормочет Намджун, звуча совершенно опустошенно. — Все имеет свою цену, — отмечает Юнги, возвращая рубашку на место. — Ты знаешь это. Если ты серьезно по поводу всего этого, я хочу быть в деле. Расплатишься со мной свержением короля. Его тело, уже такое изношенное, кажется крошечной платой за это. Намджун глубоко, рвано вздыхает. Когда он поднимает взгляд, в его глазах странным образом сочетаются безысходность и твердость. — Хорошо, — говорит он и протягивает руку. — Хорошо, договорились. Юнги фыркает от того, как это нелепо — скреплять нечто подобное рукопожатием, — но берет руку Намджуна. Его ладонь кажется теплой и мягкой, когда касается изрубцованной кожи Юнги. Они пожимают друг другу руки.