Starward Gaze

— Лети ко мне, мой махаон, — говорит ему Арушалай, и музыка ее нежного, как переливы небесной арфы, голоса делает Дималхиона счастливейшим из азат. Прекрасная, трепетная, восхитительная — у него, поэта, не хватало слов, чтобы облечь в стихи все то, чем было полно его сердце. Прекрасная? Нет! Ослепляющая, как свет полуденного победительного солнца, такая красивая, что больно смотреть; Дималхион боится поднять на нее глаза, и она со смехом сама приподнимает его, коленопреклоненного, за подбородок. Арушалай стоит напротив солнца, и бледно-розовое утреннее солнце путается, плавится в ее пышных черных волосах, и путаются, плавятся мысли в голове Дималхиона. Разве можно — так, с первого взгляда, как в книгах и легендах? Оказывается, можно. Красавица, спасенная из рук разбойников — она не первая, кому Дималхион помог и за кого заступился, но первая, которая… Дималхион волнуется — ему хочется сказать тысячу слов, но так страшно показаться глупым! Он и не говорит — только смотрит безмолвно. А она, не отрываясь, смотрит в ответ. — Ты такой красивый, мой махаон, — говорит ему Арушалай, и ее разметанные по обнаженным плечам волосы, подсвеченные ярким полуденным солнцем, кажутся облитыми золотом. Она зовет его махаоном, а он ее — своей бабочкой, и эти слова принадлежат им, только им одним во всех мирах. Дималхион счастлив — она наконец-то ответила на его чувства, распознала его робкие знаки: подброшенный в сумку листок со стихами, цветок на подушке, миллион и еще один взгляд, брошенный искоса, украдкой, тайно, отчаянно. Дималхион ловит губами ее губы, не дослушав — ее ему всегда мало, но разве может быть мало той, в чьих глазах сияют все огни Элизиума? Она обхватывает руками его плечи — так сладостно-доверчиво, что у него жжет и болит между ребер — и ему хочется то ли положить к ее ногам весь мир и свою арфу в придачу, то ли посвятить ей тысячу песен, то ли умереть здесь и сейчас, потому что счастливее ему уже не стать. Долгие дни и бесконечно короткие ночи — с ней, только с ней; забыт их бродячий веселый лагерь азат, и забыты те, кого-то когда-то так любил. Дималхион с трудом вспоминает их имена — милую красноволосую Ацетозею, с которой он когда-то пел дуэты, храброго Эуфидриса с забавными пятнистыми крыльями, над которыми все подшучивали, маленького Парестропа и его неловкие юношеские стихи… Все они уплыли в прошлое. Осталась лишь она, Арушалай, встреченная им летним утром на перекрестке четырех дорог. Арушалай и его бесконечная, неизмеримая, не имеющая горизонтов любовь. — Мне скучно, мой махаон, — зевает Арушалай и впервые отводит в сторону его руки, а Дималхион, расстроенный, готовый расплакаться, отходит в сторону. Чем он провинился? Ей надоели его стихи? Он сожжет их все до единого — не жаль! Ничего не жаль, ничего. Блеск красновато-шафранового предвечернего солнца отражается в ее янтарных глазах, и на секунду они кажутся Дималхиону алыми. Арушалай лениво отщипывает от грозди прозрачно-зеленые виноградины и смотрит куда-то вдаль, и отвечает невпопад; все чаще она уходит в себя, а на встревоженные вопросы лишь вздыхает и рассеянно улыбается. Тогда Дималхион молчит. Не складываются стихи — зачем, если ей не нужно? Не поются песни — к чему, если она не слушает? Но иногда — в светлые, хорошие дни — она все так же весела и мила, все так же звонко смеется его шуткам и так же зачарованно слушает его баллады, и колотье в сердце Дималхиона проходит, и он снова верит, что всегда будет так. Солнце, свежий ветер и Арушалай, прекрасная бабочка его грез. — Ты должен уйти, мой махаон, — говорит Арушалай, и закатные лучи кровью плещут на ее светло-розовое платье. В крови тонет и сердце Дималхиона; он стоит и зачем-то сквозь слезы разглядывает, до мельчайшей черточки запоминает ее платье — длинное, воздушное, слоистое, к подолу через алое и малиновое переходящее в фиолетовый. Серебряная вышивка по вырезу и краям рукавов. В виде цепи из звезд. Дималхион сходит с ума. Он преследует Арушалай — совсем как тогда, в начале, только уже не робко, а болезненно-отчаянно; она одна, он знает, но всякий раз, когда Дималхион видит рядом мужчину, глаза застилает мутная пелена ревности. Никто не смеет смотреть на нее. Никто не смеет к ней прикасаться. Никто. Никто. Никто… Арушалай все равно. Она то гонит, то, сжалившись или просто устав, пускает его к себе на час или два — но уже никогда не разрешает остаться на ночь и никогда больше не обнимает его так, как раньше. Она вообще никак его не обнимает — лишь скучающе смотрит мимо его плеча, улыбаясь чему-то своему, и позволяет ему ровно столько, сколько хочет; но эти ночи пролетают кометами, и днями Арушалай уходит. Иногда, впрочем, она приходит к нему сама — почти такая же радостная и вдохновленная, как раньше; впервые это произошло в день, когда Дималхион почти решил вернуться в Элизиум. Ты — мой Элизиум, шептал он той же ночью, а она нежно смеялась в ответ, и все было как прежде, как прежде. Сколько раз она уходила и возвращалась? Дималхион смутно припоминает заплаканное лицо Ацетозеи и ее отчаянное «не будь с ней, она яд!»; припоминает, как в ту же минуту на его плечо опустился подбородок Арушалай, а ее волосы защекотали ему висок. «Идем, мой махаон, — выдохнула она ему в ухо, — разве ты не видишь, какая она глупая и жалкая?». И он ушел. — Лети прочь, мой махаон, — небрежно роняет осененная серебристым лунным светом Арушалай, даже не глядя на него; она обнимает какого-то эльфа с медно-русыми волосами — так сладостно-доверчиво, что у Дималхиона жжет и болит между ребер — и розовеет под его настойчивыми поцелуями. — Отчего ты его гонишь? — усмехается тот. — Пусть смотрит. Почему бы и не… Он не успевает договорить — потому что Дималхион, не помня себя, хватает со стола бронзовую фигурку Дезны и опускает ту на медно-русую голову эльфу. А потом еще раз. И еще раз. И еще. До тех пор, пока его лицо не превращается в кашу из крови, мозгов и осколков костей. И даже после — Дималхион роняет статуэтку лишь тогда, когда уставшие руки прошивает болью. И встречается взглядом с Арушалай. Арушалай в ее истинном облике. Не будь с ней, она яд… Дезна… Дималхион хочет закричать — но вдруг с легким удивлением понимает, что ему плевать. Вот его Дезна. — Кажется, нам пора, — смеется она, раскидывая в стороны нетопыриные крылья, и вылетает в окно, и оборачивается, маня его за собой. — Или останешься, а, мой махаон? Ты же знаешь, я никогда тебя не держала! — Куда угодно, моя ядовитая бабочка, — склоняет голову Дималхион и безразлично разглядывает свои руки, покрытые кровью и черной слизью. В его памяти в последний раз вспыхивают разноцветные волшебные гирлянды на кленах Двора Муз, звонкий голосок Ацетозеи и небо Элизиума — кубово-синее, с белыми, как нарисованными облаками. И исчезают навсегда. *** У Дималхиона все хорошо. Каждую неделю к нему приводят новую наложницу в светло-розовом, с серебряной вышивкой по вырезу, платье — Дималхион уважаемый человек в Алушинирре, его знают все работорговцы Среднего Города. Дималхион всегда покупает товар одного и того же вида. Невысоких темноволосых женщин с тонкими чертами лица и нежными голосами. И мужчин с медно-русыми волосами. Дималхион больше не играет на арфе — болят и не заживают руки, но, впрочем, это неважно, ведь у него теперь есть дела поважнее и поинтереснее, чем глупый розовый пар Элизиума. Дималхион вхож во все дома, в том числе и дом госпожи Веллексии, которой он быстро надоел, но не утратил ее покровительства. Но Дималхиону плевать. Больше он не видит снов, но страстно, страстно мечтает увидеть во сне Арушалай. И хотя бы во сне убить эту суку. А может, упасть на колени и перецеловать каждый палец ее ног. А может, наконец-то сдохнуть — и хотя бы после смерти перестать видеть под закрытыми веками ее смеющееся, ясноглазое и бесконечно, до боли прекрасное лицо.