Starward Gaze

Ноктикула является в полночь. Ночной Дрезен — тихий и теплый; прохладный саренитский ветер едва шевелит ветки тополей, которыми обсажены узкие, мощенные серым камнем аллеи. Когда она была здесь в последний раз? Когда она была здесь в последний раз, все было по-другому. Улочки скалились развороченными досками и камнями, стены, исписанные демонской хулой, измученные и снова изувеченные, будто плакали кровью, а она сама нагло улыбалась попеременно то Наследнице, то командору, чувствовала на себе мертвенно-яростный взгляд предательницы Арилу и рычала от легкой досады, когда ее не пожелали слушать и отказались от дарованной силы. Она помнит все до последней черточки — грязно-лавандовое небо Мировой Язвы, сухую желтую, совсем не летнюю траву между камней площади, усталые и злые светло-зеленые глаза командора, его непонятную полуулыбку, в которой перемешались в равных долях презрение и упрямство, и, конечно же, да, маленькую суккубу за его правым плечом. Арушалай, нелепое создание, оставившее своих и вряд ли прижившееся у людей. Вряд ли — Ноктикула прекрасно знает цену смертным, некоторые из них в жестокости дали бы фору демонам. Ради чего? Абсолютная идиотка, подумала она тогда, но, впрочем, не придала этим мыслям никакого значения. В последний раз она была здесь очень, очень давно. Человеческий век короток — в Дрезене наверняка уже сменилось не одно поколение, и многие уже забыли, совсем забыли кровавое его прошлое. Мировая Язва стала страшной сказкой на ночь, и вместо сухой травы здесь цветут розы и стремятся ввысь тисы; Ноктикула не спеша идет по аллее, разглядывая редких в этот час прохожих, и каждый возвращает ей взгляд — но никто, конечно же, не узнает в статной женщине с голубыми волосами ту задорную злобную демоницу, прилетевшую в город накануне решающей битвы. Интересно, сохранил ли он ее дар? Тот, второй, потому что от первого он отказался — Ноктикула тогда усмехнулась в ответ, но настаивать не стала. Она ценила ум и осторожность. Те дары, которые она могла дать теперь, ему уж точно не нужны — командор никогда не был человеком искусства. Да и человеком, в общем-то, тоже. Такие, как он, и не живые, и не мертвые, живут долго, очень долго — не на это ли надеялась Ноктикула, являясь сюда? Если он жив и он здесь, значит, Арушалай тоже здесь. Значит, она тоже изменилась. Ноктикула тихонько хохочет, прикрывая рот ладонью — ну что за поветрие, так, глядишь, вся Бездна переселится в Элизиум, и бедненькому Дескари некем будет помыкать, и бедненькому Бафомету тоже! Ноктикула смеется — и ей и в самом деле смешно. Она доходит до площади — той самой, под которой бесновалось Полуночное Капище когда-то, и в центре которой стоит чернокаменный мемориал теперь — и поднимает голову, заранее слегка улыбаясь. И видит на балконе их — его и Арушалай; его — небрежно облокотившимся о парапет, ее — усевшейся на перила; ни он, ни она не видят Ноктикулу, потому что она того не желает. И потому что прямо сейчас они видят только друг друга и больше никого. Значит, вот оно как, думает Ноктикула. Он лишь самую чуточку постарел — резче обозначилась складка у бледного рта да в волосах пара седых прядей; Арушалай и вовсе не изменилась. Или изменилась — окончательно, без права на возвращение утеряла свою демоническую природу и заполнила пустоту песнями и сверканием Элизиума? Так или иначе, ответ на свой вопрос Ноктикула получила. Она чувствует — Арушалай не последняя демоница, покинувшая Бездну. Ноктикула расправляет крылья и взмывает в ночное небо, и в миг, когда край ее платья заслоняет от стоящих на балконе лунный свет, их взгляды пересекаются. Всего на миг. Но хватает и этого.