或許全部 - ВОЗМОЖНО ВСЕ

      Им не дали времени.       Все выглядело так, будто Вэнь Жохань на том тайном совете стоял в тенях, слушал и скалил острые зубы, усмехаясь безумной усмешкой, что делала его вечно юное лицо маской демона. Этого не было, конечно, но прогнать это ощущение Цзян Фэнмянь не мог. Он знал, что Вэнь Жохань не спустит с рук оскорбление, нанесенное его сыну. Но не предвидел, куда именно будет нанесен удар.       Первым безжалостный огонь охватил Мэйшань. Сообщения от разведчиков запоздали на несколько часов — именно на те часы, что потребовались трем тысячам заклинателей в бело-алых одеяниях, чтобы долететь на мечах до Горных Вершин. В Мэйшане у родителей матери гостила А-Ли... Конечно, Цзян Фэнмянь не мог просто ничего не сделать. Он не стал препятствовать жене, которая лиловой молнией ринулась на помощь, хотя что могли сделать две сотни адептов, натасканных на зачистку нечисти, против трех тысяч заклинателей, обученных убивать людей?       — Забери А-Ли и возвращайся.       Вопреки ожиданию, А-Юань не стала спорить, просто кивнула и взлетела на меч.       Все, что ему оставалось сделать — объявить всеобщую мобилизацию, проверить готовность щитовой печати и старейшин, что должны были ее активировать по приказу, отправить слуг в город, предупреждая людей о грядущем. Жители Юньмэна были не менее важны, чем адепты ордена и члены клана. Детей, женщин, калек и стариков, уже не могущих держать оружие и натягивать луки, сажали в лодки. В бесчисленных заводях среди ив и во все еще густых побуревших камышах, на тысячах островков можно было спрятаться даже от десятитысячной армии. У каждой семьи был свой схрон, здесь многие, если не все, промышляли рыбной ловлей, охотой на водного зверя и птицу, были охотничьи и рыбацкие хижины, в которых можно переждать налет. Зимы в их озерном краю были теплыми — люди не пропадут, хотя им будет нелегко.       В такой же озерный схрон, россыпь маленьких хижин, спрятанных за разросшимися ивами, бамбуком и чинквапинами, отправлялись те члены клана, кто будет бесполезен при штурме или осаде Пристани Лотоса, а так же все адепты младше тринадцати лет, которые еще не получили собственные мечи. Все остальные готовились к бою.       — Отец, — прозвучало от двери.       — Почему вы еще здесь? — он не повернулся, и без того зная, что увидит: сына в полной боевой готовности и его Тень, сейчас больше напоминающего именно тень — белее рисовой бумаги, с глубоко запавшими глазами, едва имеющего силы стоять, но в такой же готовности драться: с полными рукавами уже написанных талисманов, с ладонью на рукояти меча.       — Мы будем сражаться, отец!       — Я приказал вам убраться к тайной пристани и ждать Яньли, а после — уплывать прочь.       — Но мы мо...       — Вэй Усянь!       — Да, глава.       — Когда вернется госпожа Юй с Яньли, ты возьмешь моих детей и увезешь их прочь. Ты защитишь их, пусть даже ценой своей жизни. Ты меня понял?       — Да, глава. Клянусь.       — Отец!       — Уходите и ждите.       Он не старался прислушиваться, он просто знал, что сделает его воспитанник. Сперва скажет тихо и твердо: «Диди, идем». Затем сожмет в тонких горячих пальцах запястье А-Чэна, отвлекая, и надавит на нужную точку на затылке, послав короткий импульс ци и погружая в сон. Вскинет обмякшее тело на спину и отправится к маленькому причалу в самом дальнем конце Пристани Лотоса. Ему будет тяжело и больно идти, ведь его раны едва-едва начали затягиваться, но он дойдет. Устроит Цзян Чэна в лодке, прикроет спрятанным в корзине одеялом и сядет на доски, чтобы дождаться появления своей шицзе. А потом увезет единственную надежду клана Цзян на жизнь, а ордена Юньмэн Цзян на возрождение из пепла, если Пристань падет.       Цзян Фэнмянь хотел бы верить, что Пристань Лотоса окажется проклятым вэньским псам не по зубам. Но он помнил про сгоревшие Облачные Глубины и не питал иллюзий. Барьер над резиденцией Гусу Лань пал всего за сутки непрерывного обстрела заклинаниями и поглощающими талисманами. Он, как и прочие, не знал, какой артефакт или источник питал этот барьер, но прекрасно знал мощь своего. Нефритовый Лотос, реликвия, спрятанная так глубоко под печатями Барьера, что никаким захватчикам не достать, мог продержаться три дня с постоянной подпиткой. Но не продержатся люди. Им все равно придется вступить в бой, главное — сделать это на своих условиях и не сдать Пристань Лотоса, не забрав с собой как можно больше захватчиков.              Дозорные, парившие высоко в небе на мечах, зорко оглядывали горизонт, затянутый легкой туманной дымкой, но она не помешала им увидеть приближение группы заклинателей. Один из дозорных спустился, прокричав:       — Госпожа Юй возвращается!       Опознать ее было легко: вокруг летевшей впереди женщины вился, словно целый пучок злобных молний, Цзыдянь. На ее же мече, крепко ухватившись за пояс матери, стояла Яньли, ее одеяния были в саже и пепле, а лицо заплакано, хотя она очень старалась сейчас сохранять самообладание.       Глава Цзян, ожидавший супругу и дочь на озерной террасе, подкинул в воздух наполненный мешочек цянькунь и, не дожидаясь вопроса, указал госпоже Юй направление. Та полетела сразу же к тайному причалу. В мешочке были собранные служанками вещи дочери.       — Отец!       Слабый возглас Яньли остался без ответа.       Кэ спустя госпожа Юй вернулась, подхватила свой меч, вставая рядом с мужем плечом к плечу. Цзыдяня на ее пальце больше не было, Цзян Фэнмянь заметил белесую полоску там, где привык видеть серебряное кольцо с лиловой гравировкой.       — Мы опередили их ненадолго, — ровно произнесла Юй Цзыюань. — Горные Вершины сожжены дотла. Глава клана и госпожа Юй погибли.       — Мне жаль, моя госпожа. Отчего вы не отправились с детьми?       — Ваньинь и Яньли уже достаточно взрослые, чтобы выжить без материнской юбки, — на губах, подкрашенных пурпурной помадой, играла хищная усмешка. — Неужели я должна была оставить моего мужа в такой момент и спасаться, как глупая курица?       — Я так не думаю, — мягко возразил Цзян Фенмянь, протянул руку и обнял ее, давая выбор: вырваться или остаться в его тепле хотя бы раз — последний — и ненадолго.       Юй Цзыюань, помедлив, прижалась теснее, фыркнула, словно кошка. Позади нее замерли ее неразлучные Тени, обнажив мечи.       — Глава Цзян! Вижу лодки! Не меньше тридцати!       — Глава Цзян, приближаются с воздуха! Очень много!       — Установить барьер! — прежде мягкий и негромкий голос главы Цзян прогремел медным гонгом, разносясь по всей Пристани Лотоса. — Бойцам рассредоточиться по периметру. Стрелкам — приготовиться.       Над резиденцией Юньмэн Цзян, как стебель исполинского лотоса, поднялся в небо столб лиловой энергии, раскрылся наверху прекрасным бутоном, из которого словно излился полупрозрачный водопад, накрывая куполом все постройки, беседки, переходы и мостки.       Осада Пристани Лотоса началась.       

***

      Людей было много, хижин-убежищ мало. В эту набилось пять женщин, Вэй Ин их знал поименно, но сейчас, когда боль рвала его на части, и не только телесная от разошедшейся раны в подреберье (будь проклята Сюань-У), но и душевная, он не мог вспомнить ни одного имени. И трое шиди, еще не получившие мечей.       Уложив все еще спящего Цзян Чэна на узкую лавочку у стены, Вэй Ин встал, не зная, что сказать им и Яньли. Почему он не с мечом в руке там, где виден лиловый отсвет купола, а здесь, как трус. Но говорить не пришлось — тело ответило за него: повело, он ударился раненым плечом, упал на колено, пытаясь стрясти с глаз туманную пелену.       — А-Ин!       — Все... все хорошо, шицзе. Я в порядке.       Это словно бы встряхнуло всех, кто был в хижине. Задвигались женщины, шепотом рассуждая, что нужно как-то всем разместиться, сварить похлебку и согреть воды на чай. Сбились в стайку шиди, робко прижимаясь к севшему на пол Усяню, так же шепотом спрашивая, что теперь будет. Яньли отгородила уголок и переодевалась за ширмой в нормальную, не прожженную в десятке мест одежду, умывшись прямо холодной озерной водой.       — Будет осада Пристани, это дня два, потом глава снимет купол, и будет бой.       — Они победят же, правда, дашисюн?       Он молча сжал зубы. Верить и надеяться могли такие вот дети, всего три года назад он сам таким был. Но что он должен им сказать?       — Нет, скорее всего, — тихо прошелестел рядом с ним голос шицзе. — Я видела, сколько сил бросил орден Цишань Вэнь против Горных Вершин и Пристани Лотоса. Тем, кто держит сейчас оборону в Пристани, не выстоять. Будет лучше сдать резиденцию и отступить. Но им не дадут. Им... не...       — Шицзе! Шицзе, не надо... Не плачь, шицзе, — взмолился Вэй Ин, усаживая ее себе на колени, чтоб не на голый пол. — Шицзе...       — Все уже прошло, я не плачу, А-Сянь.       А он стирал пальцами слезы с ее щек и думал, что сделает все, чтобы его драгоценная шицзе больше никогда не плакала вот так — безнадежно и отчаянно.              До глубокой ночи женщины и немного пришедшая в себя Цзян Яньли разобрались с тем, как всех накормить, кто, как и где будет спать. В одном углу расстелили соломенные матрасы в два слоя, благо, их в хижине оказалось много. Там, отгороженные ширмой, легли женщины. В другом, ближе к двери, так же вповалку легли шиди, деля одно одеяло на троих. Вэй Ин, получив порцию заботы в виде перевязки, пары булочек и чашки чая, вышел на опоясывающую хижину террасу. В старые доски плескала вода, он напряг слух: над водой, даже если это совсем заросшая протока, очень далеко разносятся звуки. Казалось, можно уловить низкое гудение защитного купола и отдаленные взрывы — с таким звуком купол уничтожает чужие печати и талисманы. В небе хорошо было видно лиловое зарево с золотыми и алыми вспышками. Но больше он прислушивался к другим звукам: не плеснет ли где вода под веслом? Не услышит ли он чужой резкий говор, шорох-звон вынимаемого меча?       За его спиной во тьму и туман уходил подвесной мостик, там прятались другие хижины. Там он не слышал голосов: беженцы не жгли свечей, экономили силы, молились за тех, кто остался. Там были старики и дети, но не было мужчин. Он тихо и медленно двинулся по мосткам, обходя их временное пристанище, думая на ходу.       Утром очнется Цзян Чэн, тут не нужно и гадать, что будет много крика. Крик Вэй Ин не любил и своего диди от подобного старался отучить, как мог, но кровь не перебьешь, а от Пурпурной Паучихи в А-Чэне слишком много этой крови. Крики он переживет, но там шицзе. Ему не хотелось бы, чтоб она снова плакала, пытаясь их успокоить.       Шицзе все равно будет плакать. Потому что, если глава Цзян не уведет своих людей из Пристани, сдавая ее в бою или без боя... Что бы сделал лично он в такой ситуации? Оставил резиденцию на разграбление. В бесчисленных протоках Янцзы, заводях и озерах бесконечно легко раствориться тем, кто испокон веков занимается не только законными ремеслами, но и браконьерством, и контрабандой. Как Тень наследника, Вэй Ин был в курсе того, что примерно половина дохода клана Цзян получена нелегально и незаконно. По Янцзы идет основной поток запрещенных товаров, в провинциях Хубэй, Хэнань и Аньхой расположена большая часть контрабандистских рынков, о которых знают все и никто не говорит. Но «знают все» значит именно «все», в том числе фактический правитель, а это глава Цзян. И это выгодно обеим сторонам: заклинатели чистят земли от тварей, которые иначе попросту не дали бы свободно передвигаться по воде. За это им платят. Клан Вэнь не знаком со спецификой жизни и сражений на землях Юньмэн Цзян. Они не смогут исполнять обязанности и потому не получат поддержки простого люда. А вот те, кто уйдет в плавни и протоки — получат. Да, он бы сдал город и резиденцию и ушел. Выбить даже многотысячное войско, застрявшее в труднопроходимом и опасном месте, можно даже силами малых отрядов. Комары и оводы могут довести буйвола до бешенства, непрестанно жаля и высасывая кровь. А могут и убить.       Вэй Ин не знал, что сделает глава Цзян. Он только надеялся, что вскоре в тайных убежищах появятся заклинатели, пусть даже израненные, но живые. Что к его диди и шицзе вернутся родители.       Никто не может быть бесконечно сильным. Вэй Ин тоже не мог — чистую повязку уже снова пропитала кровь, сил больше не было, хотелось лечь и уснуть, пока все это не кончится. Хотелось лечь и проснуться в двадцать шестой день месяца Лидун, под радостные крики диди, пришедшего разбудить его и первым вручить свой подарок. Получить из рук шицзе пиалу с умопомрачительно пахнущим супом и впитать тепло ее улыбки и слов «с днем рождения, А-Ин». Чтобы завтра, когда ему исполнится семнадцать, не было войны и смерти, не было, не было, не было!!!       У него не хватало сил сдержаться, его уже просто не хватало на все, как не хватало вышитой мамой рубашки на то, чтобы сдержать холод илинских зим. Вэй Ин опустился на колени, сжимаясь в клубок, давясь всхлипами. Немного отдыха, немного времени — и он снова встанет, найдет силы, подставит плечо, закроет собой. Но сейчас он утыкался лицом в колени и беззвучно плакал.       

***

      Все было, как она и думала.       Очнувшийся брат рвался назад, орал, тряс А-Сяня, словно пес — бумажную куклу, обвинял в том, что он, Вэй Ин, выполнил не его приказ — приказ Главы Цзян. Не замечая помертвевших глаз, обведенных кругами, покрасневших век, искусанных губ. Не замечая, как вздуваются жилы на удерживающих его руках, как в стылой серости вспыхивает гневное серебро.       Яньли больше не могла этого выносить. Но когда успела влепить брату — ее маленькому А-Чэну! — пощечину, она не поняла и сама. Это было не важно, главное, что он прекратил кричать.       — Цзян Чэн, замолчи, — слова, падавшие с ее губ, казались чужими, холодными и тяжелыми. — Нам всем сейчас тяжело, страшно и больно. Мы все, — она обвела жестом сгрудившихся на другом конце хижины женщин и детей, — не знаем, что сейчас с нашими родными. Но отец и матушка не поступили бы так, как поступили, считай они это неправильным. И они сильны, мы должны верить в них.       Она видела, как уходит гнев из глаз А-Сяня, как проясняются залитые такой же гневной мутью и страхом глаза А-Чэна.       — Сейчас все успокоятся, поедят и помогут мне. Мы не знаем, какое время придется провести в убежище. Нам нужно все здесь организовать. Будем ждать вестей.       Чтобы не плакать от неизвестности и страха, ей тоже нужно чем-то заниматься. Она — дочь своих родителей, и если кто-то думал, что все, что она может — это быть мягкой и доброй, этот кто-то жестоко ошибся. Цзян Яньли — старшая дочь главы клана.       Матушка по натуре всегда была бойцом, ей больше подошло бы родиться мужчиной. Считая себя хозяйкой Пристани Лотоса, она мало занималась бытом резиденции, предпочитая тренировать адептов и разбирать отчеты о ночных охотах. О том, чтобы вышивать или музицировать, и речи не шло. Но Яньли с самого детства натаскивали именно как будущую хозяйку большого клана и советницу главы ордена. С ее мнением считались слуги и помощники отца, именно ей в последние пять лет приносили счетные книги и списки закупок, именно она рассчитывала и расписывала сметы на все праздники и фестивали. Сейчас не изменилось ничего, кроме условий и места проживания. Яньли сверяла списки продовольствия и лекарств, говорила с наставниками и кухарками, организовывала перемещение детей в центральные хижины, помощь больным и немощным, спорила со старейшинами, вздумавшими, что сейчас им можно утверждать свою власть. В их клане старейшины никогда реальной власти не имели, оставаясь хранителями опыта и мудрости, советуя, но не приказывая. Цзян Чэн смотрел на нее, широко раскрыв глаза в удивлении. Вэй Ин — с безграничной любовью, которая иногда даже пугала.       Цзян Яньли становилось чуточку легче. Да, еще страшно, больно и тяжело, но уже легче. Они справятся, все вместе дождутся, когда вернутся отец и матушка. Резиденцию не так уж и сложно отстроить, если придется оставить ее на поживу врагу. Главное, чтобы выжили... пусть не все, но многие. Чтобы выжили и вернулись родители. А они пока сделают все, что в их силах.