或許全部 - ВОЗМОЖНО ВСЕ

      Юань стоял во внутреннем дворе Буцзинши, терпеливо ожидая, пока его глава обменяется приветствиями с главой Не и Верховным заклинателем, и нет-нет да посматривал в сторону своей спутницы. Вэй Цин стояла, сцепив руки за спиной, и слегка покачивалась с носка на пятку и обратно, беззастенчиво рассматривая все вокруг своими жуткими глазами. На неё уже успели оглянуться несколько проходивших мимо адептов, и Юань этому был, честно говоря, рад: шимэй Цин в последнее время, когда наконец перестала напоминать голенастого жеребёнка и начала походить фигурой на девушку, полюбила проворачивать забавный, с её точки зрения, фокус — когда к ней подходил заинтересовавшийся юноша, она благочестиво опускала свои примечательные глаза в пол… а потом — в самый неожиданный момент — распахивала их во всю ширь и смотрела на беднягу в упор. Так как Чуньцю Вэй она покидала нечасто — перелеты на мече ей были недоступны в силу слабого совершенствования, неосведомленных жертв вскоре не осталось, что, как Юань мог предположить, её весьма печалило… И потому, учитывая, как могли отреагировать на этот «фокус» адепты Не, Юань предпочел бы быть уверенным, что о ней знает как можно больше народу.       Вэй Цин к их запланированной компании присоединилась в качестве компромисса — вскоре после того, как точно было решено, что глава Цзян отпустит Аи-мэй и Цзян Цяо в Цинхэ, Юаню об этом сообщил глава Вэй лично. Разговор происходил в его кабинете, и глава выглядел… сконфуженно?       — Глава Лань справедливо попенял нам с главой Цзян за то, что мы не отправили с Аи ни одной подруги, ограничившись вами с Цзян Цяочжанем. Ну… Мы были не правы. Хотя сейчас, конечно, поздно говорить об этом, да и Цинхэ — это не Гусу, но лучше поздно, чем никогда. Тем более что это не только обеспечит должное сопровождение сяо Аи, но и на год избавит меня от головной боли.       Вэй Цин и вправду иногда была той ещё головной болью, особенно если учесть, что предметом её восхищения стал не только глава Вэй — что было обыкновенно для всех детей клана, но также его наследник, а точнее его хао «Тысяча бедствий», и бывший даочжан Сяо, который и привёл её в орден. Как уживались в ней желание соперничать за титул бедствия с дашисюном и восхищение потрясающе миролюбивым и стремящимся разрешить любой конфликт в первую очередь словом Сяо Синчэнем — Юань не понимал, но это было так, и с причудами шимэй оставалось только смириться.       Ещё одним примечательным качеством Вэй Цин была её пронырливость. Юань не знал, откуда она взяла, что глава Вэй умеет обращаться с тешанем, и почему решила, что сумеет осилить это умение, учитывая её слабое совершенствование, но доканывала его — и всех окружающих вместе с главой — своими мольбами научить она не первый год. На некоторое время Главе удалось отбиться, сказав, что настоящие мастера тешаня живут в Цинхэ… После краткого затишья мольбы сменили тональность — теперь Вэй Цин просила отправить её на традиционный год в Цинхэ. Глава смирился, но поставил условие, что произойдёт это лишь после того, как она сформирует золотое ядро… Что, учитывая её совершенно минимальный талант в совершенствовании, в котором она продвигалась, кажется, лишь на чистом упрямстве, вполне могло значить и «никогда». Тем не менее, в тот год, что Юань провёл в Гусу, невозможное было достигнуто, и обещание так или иначе нужно было исполнять. Так что в Цинхэ Юаню предстояло присматривать не только за Аи-мэй. И он искренне опасался, что придется разорваться на парочку Юаней поменьше, чтобы успевать все. Или не парочку, а десяток…       — Ну, что ж, Цзюэ-гэ, Сан-ди, я не буду ждать церемонию в Буцзинши, приду сразу на нее через галерею, — закончил глава Вэй и поклонился: — Доверяю вам своих учеников.       — Не беспокойся, Вэй-сюн, до вечера они точно не успеют потеряться, — рассмеялся Верховный заклинатель, на что глава смерил вставшую под его скептическим взглядом ровно и вытянувшись в струнку Вэй Цин, вздохнул и пробормотал:       — Очень на это надеюсь, Хуайсан, очень на это надеюсь!       Юань тоже надеялся, что сможет присмотреть за шимэй, чтобы хотя бы до официальной церемонии приветствия наставников та не успела никуда влезть и ни с кем не поссориться.       Глава Вэй торопливо прошел в крепость, возвращаясь в Фэнхуан Во, и Юань внезапно ощутил себя брошенным котенком под суровым взглядом главы Не. На шимэй этот взгляд не произвел ровно никакого впечатления. Но оба поклонились, как полагалось.       — Цю Чжаньло, — гаркнул глава Не, и рядом словно из-под земли вырос рослый широкоплечий юноша в одеждах старшего ученика. — Проводи приглашенных учеников Вэй.       — Слушаюсь, глава. Прошу, шиди, шимэй, следуйте за мной.       А еще Юаню следовало как-то усмирить собственное любопытство и не отправиться изучать самую знаменитую неприступную крепость цзянху вместе с шимэй Цин… И, возможно, в компании молодых господ Не, которые почти тотчас попались на их пути, сверкая глазами и делая очень благопристойный вид.       Немного помогало держать себя в руках то, что здесь — в Буцзинши — уже должен был быть Цзинъи. А значит, они вполне могли встретиться в отведенных ученикам покоях, и стремление увидеть его почти перевешивало любопытство. Другой вопрос, что для того, чтобы нормально поприветствовать его, Юаню нужно будет чем-то занять шимэй и, вполне возможно, заодно сразу присмотреть какой-нибудь укромный уголок.       На последней мысли пришлось сдерживать румянец, но за несколько месяцев разлуки, которые скрасили Юаню лишь два десятка писем да пара едва долетевших до Чуньцю вестников, в которых Цзинъи плакался, что его загрузили учебой и делами на благо клана так, что присесть некогда, он успел действительно соскучиться. И гораздо лучше понять Аи-мэй.       А вот как раз дорогой шимэй Аи в Буцзинши пока ещё не было: она всё-таки добилась своего и приехать на обучение должна была уже после собственной Цзили — и последующей за ней помолвки.       Иногда Юань недоумевал: если помолвка состоится только сейчас, то что тогда случилось несколько лет назад в Храме предков? Но пока любопытство удавалось держать в узде, хотя и с трудом. Юань ещё помнил, что рассказывать Аи-мэй запретил сам глава, и старался не подталкивать её к нарушению запрета. Можно было бы спросить у дашисюна, но… нет, он бы не решился задать ему такой личный вопрос. С Аи они все-таки были ближе, настоящими друзьями, а дашисюн — это дашисюн. Он старше, третье лицо в Чуньцю Вэй после глав.       Цю Чжаньло привел их в квадратный двор, образованный четырьмя одноэтажными каменными зданиями с серыми черепичными крышами.       — Здесь живут ученики. Шимэй, тебе туда, — юноша указал на самое дальнее здание. — Подойди к дежурной ученице, она выдаст тебе все, что потребуется. Шиди, следуй за мной.       Юань повиновался, посматривая, как Вэй Цин скрывается за дверями девичьей казармы-яши. Мимолетно стало интересно: много ли учениц в ордене Цинхэ Не? В Гусу Лань их было в разы меньше, нежели учеников, даже вместе с приглашенными ученицами. В Чуньцю Вэй… Нет, их орден вообще нельзя сравнивать, там учениками были все, кто не увернулся, и различия были минимальны, разве что только в некоторых дисциплинах. У Цзян, Аи говорила, учатся тоже все поголовно, разве что девиц все же в два раза меньше, чем парней. А тут…       Он обратил внимание на тишину вокруг.       — Шисюн, позволь спросить, где все?       — На тренировочном поле или на занятиях, кто как. Не переживай, после церемонии познакомишься со всеми.       Ох, церемония!       Юань уже проходил одну, но тогда он прилетел в Юньшэн Бучжичу вовремя и вместе с остальными учениками. Сейчас же они с Цин-мэй опоздали, и вместо конца дашу явились на занятия в конце ханьлу, пропустив практически три месяца обучения. Но раньше не получалось никак: как глава и обещал, он отправил Юаня и Цин не раньше байлу. Но дело было на самом деле не в наказании, как тогда пошутил глава. Дело было в полном и окончательном выздоровлении Юаня. Глава Вэй только тогда позволил ему собираться, когда утвердился в результатах лечения и счел, что зажили совершенно все кости и внутренние повреждения, а организм окреп и готов работать в полную силу. Да, Юань выздоравливал почти полгода, несмотря на то, что над ним вились лучшие в цзянху целители. Только по этому невероятному для совершенствующегося промежутку времени он смог понять, насколько же серьезно пострадал из-за собственной самоуверенности и глупости. Потому что сам Юань посчитал, что чувствует себя сносно, гораздо раньше, чем это подтвердили целители.       Хотя вставать ему разрешили довольно скоро… Ну, как — скоро, прошло два месяца с той катастрофической Ночной охоты... Но разрешили ведь! Главными препятствиями к этому были внутренние травмы, которыми целители занимались в первую очередь, а использовать ян-ци и подстегивать выздоровление за счет остального организма глава категорически запретил, вот и пришлось набраться терпения и ждать, пока истинная ци — цзюнь-ци — восстановит все повреждения и приведет вообще весь организм к балансу энергий. Ну а кроме того произошел скачок развития его синьшэн, где уже практически явно формировалось второе ядро, отвечающее за цзюнь-ци. Это тоже на какое-то время отсрочило освобождение Юаня из лекарских палат.       Но все же, как только ему позволили вставать и он смог передвигаться самостоятельно, первым местом, не считая обители Цзы-гу, куда Юань пошёл, был кабинет главы, потому что именно там — Юань у самого главы специально и уточнил, — в тот момент был Учитель. Разрешив ему идти, глава развернулся и направился по своим делам, явно оставляя их наедине и позволяя сохранить лицо. Но Юань не смог. Стоило ему тихо постучать и войти, получив разрешение, как слезы сами собой наполнили глаза: его несгибаемый Учитель выглядел таким… Беззащитным? В простой домашней одежде, с убранными лишь в слабую косу волосами и без украшений, он сидел в сложенном из подушек и одеял гнезде, вопреки обыкновению не придерживаясь благопристойной позы, и опустил на колени книгу, которую читал, когда Юань вошел.       Все это выглядело бы бесконечно мило, если бы Юань не знал, что его Учитель не по собственному желанию наслаждается комфортом и бездельем. Постигший его сердечный удар был весьма жесток, и глава Вэй был категоричен в запрете любых занятий для возлюбленного супруга.       Когда Учитель поднял голову на звук и увидел Юаня — в первый миг он, кажется, не поверил своим глазам. А после словно ощутимый груз упал с его плеч: они едва заметно распрямились, исчезла горечь в изгибе губ, посветлели глаза… Юань подавил судорожный всхлип: несмотря на то, что его предупреждали — своими глазами увидеть, насколько сильно сказалось на Учителе его ранение, было тяжело. Юань ещё раз поклялся себе никогда больше не поступать настолько опрометчиво. Мало ему было родителей, которые чуть было не переселились в палату, и выгнать их оттуда получилось лишь словом главы, так он своим легкомыслием ещё и довел до такого состояния Учителя!       Юань как мог быстро подошёл ближе — не хватало ещё заставлять Учителя лишний раз вставать! — и опустился на колени перед ним.       — А-Юань, ты в порядке! — Цзян Минфэн протянул руку и обхватил его запястье, не потревожив все еще плотно перебинтованную кисть. — Этот наставник волновался о тебе.       Тонкие пальцы чутко вжимались в точку пульса, а глаза Учителя внимательно осматривали Юаня, словно выискивая другие следы ран.       Юань понадеялся, что ответная улыбка не выдаст его душевный раздрай:       — Мне предстоит выздоравливать ещё долго, но я буду в порядке, Учитель. Целители говорят, что ничего непоправимого нет. — О том, насколько близко к этой грани «непоправимого» Юань подобрался, он предпочел промолчать. — Этот ученик извиняется за то, что заставил Учителя беспокоиться, — он склонил голову в подобии поклона: для полноценного нужно было отстранить от себя руки Учителя… И вот этого Юань не собирался делать точно.       — Думаю, этому наставнику нет нужды ругать тебя, ведь за меня наверняка уже постарались и глава Вэй, и твой дашисюн. Потому я попрошу тебя лишь запомнить полученный урок и бросить все силы на выздоровление, А-Юань. День, когда ты придешь ко мне на занятие, станет днем и моего полного выздоровления.       Голос Учителя, всегда такой ровный и почти бесстрастный, сейчас, вопреки строгости слов, звучал нежно и тепло, словно он говорил с собственным сыном.       — Этот ученик запомнит все и ни за что не пропустит ни единого урока, на который сможет явиться! — немедленно уверил Юань.       Отстранённо он даже порадовался строгости целителей — если бы ему не запретили, он бы сейчас не удержался и постарался ускорить в первую очередь выздоровление рук… Но он не мог просто взять и испоганить два месяца упорных трудов своего главы и целителей Фэнхуан Во.       И он смиренно принимал заботу, выполнял все, что требовали целители, продвигаясь по пути выздоровления пусть и медленно, зато точно зная, что эти травмы не аукнутся ему в будущем, как иногда аукались старые раны тем, кто прошел войну.       До отбытия Юаня в Цинхэ они успели провести не так много уроков, и на них в основном восстанавливали утраченные из-за ранения навыки. Учителю в своё время тоже приходилось это делать, так что у Юаня, руководимого его опытом, дело шло довольно бодро. Что не значило, что Юаню не хотелось большего — Цзинъи за эти месяцы явно обогнал его в умениях. Но Цзинъи наверняка поймет и поможет наверстать упущенное. Так что на этот счет Юань предпочитал не заморачиваться.              Цю Чжаньло провел его в казарму, и Юань уверился в том, что им с Цзинъи придется искать укромный уголок где угодно, но не здесь: отдельных комнат для учеников не было, точнее, они были, но это все же была казарма, и каждая комната была рассчитана на десять человек. Здесь не было даже кроватей — только два длинных кана вдоль стен, на которых располагались спальные места, в изножье каждой циновки, застеленной толстым и даже на вид колючим одеялом — узкие высокие сундуки для вещей, которые, судя по письменным принадлежностям на некоторых, также использовались как столы для выполнения заданий. Ничего лишнего и естественно — никаких ширм. Буцзинши учила довольствоваться малым и доверять друг другу. И полному отсутствию стыда! Юань с тревогой подумал, каково будет Аи-мэй, если условия для дев такие же. В Фэнхуан Во некоторые адепты тоже обитали в казармах, но там у них все же было подобие уединения, кровати отделялись друг от друга пусть и тонкими, но стенками, и были плотные занавеси. В который раз он подумал, что правила каждого клана иногда в корне различны, и если бы кто-то задался целью объединить их все — он бы преуспел лишь в том случае, если бы уничтожил эту индивидуальность. Этого ли добивался Вэнь Жохань, развязывая войну?       Мысли о прошедшей войне не оставляли Юаня с момента, когда они с Аи вляпались в оставшуюся от нее грязь. Впрочем, полезны они были лишь тем, что напоминали — не стоит совершать ошибок, которые уже кто-то сделал до тебя… Или повторять те, что успел сделать ты сам. В остальном эти мысли были бесплодны, и следовало заняться насущным — например, обжиться, раз уж у него есть время.       Юань выбрал одно из пустующих спальных мест — циновка и одеяло на таких были свёрнуты, а на сундуках не лежало личных вещей — и принялся перекладывать необходимое из цянькуня в сундук. Можно было, конечно, и оставить вещи в цянькуне… Но искать каждый раз в бездонном мешочке какую-нибудь мелочь было слишком утомительно, легче заранее разложить всё, чтоб было под рукой.       Рядом с его местом было свободно еще одно, и Юань надеялся, что… Ох, надеялся, что Цзинъи согласится занять его, то есть, переберется туда. Определить, где именно прямо сейчас обитает его возлюбленный Лань, возможным не представлялось: порядок в казарме поддерживался если и не идеальный, то очень близкий к тому, нигде не валялись личные вещи, все было убрано в сундуки. Лань Цзинъи мог жить как в этой комнате, так и в любой из соседних. Но надеяться-то это не мешало.       Закончив с вещами, Юань развернул спальные принадлежности и застелил свое место так, как были застелены все прочие. Присел на край кана, гадая, что теперь ему делать. Можно было выйти и побродить вокруг, как и собирался, позвать с собой шимэй — чтоб держать на виду, конечно. Юань не сомневался, что молодые господа Не прямо сейчас крутятся где-то рядом и ждут, пока он выйдет. Но сперва стоило спросить разрешения у шисюна Цю. Так что, проверив, в порядке ли его прическа и одежда, Юань вышел в общий коридор и добрался до выхода, где располагалось место дежурного ученика.       Шисюн Цю именно там и нашелся, сидел рядом с дежурным — чем-то неуловимо похожим на Цзян Цяо крепышом с мрачно-отрешенным лицом, медитировал… или дремал в позе для медитации, очень уж характерным было дыхание, да под веками подрагивали глазные яблоки, как в неглубоком сне. Юань постарался подойти погромче, чтобы если что — не ставить человека в неудобное положение. Проснулся шисюн Цю или вышел из медитации — определить Юаню не удалось, в открывшихся на шум его шагов глазах не было ни капли сна.       — Уже обустроился? Хорошо. До окончания часа занятий еще около сяоши, пока могу провести тебя по крепости и рядом, показать, где у нас что.       Юань коротко поклонился:       — Этот ученик был бы благодарен шисюну. И если бы мы захватили шимэй Цин — тоже.       Цю Чжаньло одобрительно кивнул и пошёл к женской казарме, махнув Юаню, чтобы следовал за ним. Приветственно кивнул дежурной ученице:       — Шимэй. Можешь позвать новенькую?       — Конечно, шисюн, — дежурная скрылась за дверью казармы, а спустя полфеня оттуда выскочила Вэй Цин. Небрежно кивнула Юаню и Цю Чжаньло:       — Шисюны.       — Шимэй, шисюн Цю любезно согласился показать нам все разрешенные места в Буцзинши, — поспешил предупредить пронырливую деву Юань. — Прошу тебя, будь сегодня образцовой ученицей клана Вэй.       «И не доставляй проблем ни мне, ни, тем более, Вэй-цзунчжу!» — повисло непроизнесенное над их головами.       — Эта Вэй будет благодарна шисюну Цю за сопровождение.       Несказанное было проигнорировано, ибо А-Цин поклонилась — очень вежливо и с достоинством — и благочестиво опустила глаза в пол. Благочестие в исполнении Вэй Цин никогда не было хорошим знаком, оно казалось крышкой на раскалённом воке беспокойного характера этой девицы, и рано или поздно эту крышку обязательно сносило потоком образующегося в воке пара… Юаню оставалось надеяться, что когда это произойдет — пар уйдёт куда-то в сторону и не заденет стоящих рядом.       Молодые господа Не, время от времени гостившие в Чуньцю, много рассказывали о своём доме, но их рассказы передавали едва ли сотую долю мощи Буцзинши. Стены, кое-где сложенные из камней в человеческий рост, мощёный булыжником двор, адепты, по большей части — даже те, глядя на лица которых Юань мог предположить в них своих ровесников — выше него более чем на голову… Здесь взращивали силу и мощь цзянху. И тем удивительнее было, выйдя на небольшое тренировочное поле, увидеть совсем иную картину: младшие адепты, должно быть, те, что были признаны слишком слабыми для владения мощными тяжелыми саблями Не, вооруженные короткими и узкими мечами и еще более короткими, слегка изогнутыми ножами, отрабатывали стойки и выпады того самого «нечестивого» стиля, о котором изрядно трепались еще приглашенные адепты в Юньшэне.       Наставника, который прохаживался между рядами этих учеников, Юань сперва не узнал. Точнее, он не думал, что знает этого человека. Но он не раз видел старый, кривой и сильно потрепанный веер, что висел у этого человека на поясе, в руках у Не Хуайсана, когда тот появлялся в Фэнхуан Во не в официальном виде Верховного заклинателя, а как друг главы и член его семьи-стаи.       Как друга Вэй-цзунчжу Юань обычно видел Не Хуайсана в ярких шелках, часто подражающих клановому стилю Не весьма условно, и на лице его редко появлялось серьёзное выражение. Как с Верховным заклинателем Юань с ним дел не имел, но слышал о нём как о человеке упорном и серьёзном, вне всяких сомнений достойном своего места, не говоря уже о многочисленных хвалебных отзывах о его уме от самого главы Вэй. Серьёзный молодой мужчина в форме наставников Цинхэ Не, с плотно убранными в пучок волосами и мягким голосом, не походил ни на слухи о самом себе, ни на привычный уже образ.       — Продолжайте, — приказал он, увидев на краю поля троицу учеников, и поспешил к ним энергичным пружинистым шагом, Юань аж зажмурился на пару мяо, чтобы прогнать наложившийся на облик этого Не Хуайсана образ главы Вэй. — Вэй Чансинь, Вэй Цин, вы уже устроились? Хорошо. Вэй-цзунчжу передал мне вашу, дева Вэй, просьбу об обучении искусству тешаня. После церемонии приветствия я хотел бы увидеть ваше оружие.       — Да, наставник, — с восторженным придыханием пробормотала шимэй, поклонилась, выпрямилась и во все глаза уставилась на мужчину.       То ли это была попытка впечатлить, то ли такое испытание, но шимэй явно не повезло: впечатленным «красивыми глазками» Вэй Цин он не выглядел, скорее, в его ответном взгляде можно было заметить легкую усмешку.       Юаню подумалось: этот человек видел главу Вэй в его демонической ипостаси гораздо чаще, чем любой из учеников клана, разве могут белесые, с едва выделяющимися зрачками, глаза шимэй его удивить после пылающих лиловым (или алым, если уж вспоминать военное время) огнем глаз Ди-цзуньши?       Но надолго отвлекаться от учеников Не Хуайсан не стал, и Цю Чжаньло повёл их с Вэй Цин дальше. Показ трапезного зала, доступных приглашенным адептам тренировочных полей, библиотеки, скромно жмущегося почти под стеной сада, по осеннему времени уже почти облетевшего, и возвращение обратно, к казармам, заняли немного времени лишь на первый взгляд. Потому что откуда-то из глубины крепости донёсся ровный рокот барабана — пока ходили по крепости, они его уже слышали — и шисюн Цю обеспокоенно нахмурился и поторопил их:       — До Церемонии остался кэ, приготовьтесь, я отведу вас.       Юань и А-Цин разбежались по своим казармам — следовало оправить форму и причёски, достать подарки и успеть прийти на место. Пять фэнь спустя они уже снова стояли перед шисюном Цю, тот, бегло осмотрев их внешний вид, повелительно кивнул:       — За мной, — и скорым шагом повел еще незнакомым путем куда-то в саму крепость.       Оглядываться было некогда, но Юань краем глаза замечал огромные бронзовые барельефы с головами Таотэ — знаком ордена Цинхэ Не — на стенах, нарочито грубые кованые держатели, в которых вместо чадящих факелов были необычной формы светильники, словно кристаллы, наполненные ярко светящимся туманом. А потом перед ними распахнулись гигантские тяжелые двери, и он с трудом сглотнул: кажется, их привели ни в какое иное помещение, а в сам знаменитый Зал Зверя!       Это он и был. По периметру выстроились старшие адепты, на возвышении на широком чуане устроился сам глава Не, словно довольный сытый хищник, а рядом с ним, как драгоценный цветок лотоса, чинно восседала госпожа Не, сглаживая слегка давящую атмосферу церемонии своей мягкой ласковой улыбкой и ободряющим взглядом. Глава Вэй тоже был здесь — стоял сбоку от возвышения, сохраняя серьезный вид, только чуть заметно усмешливо щурился: «Смелее, не подведите меня, ученики».       Наставники — шесть внушительных (и не очень, учитывая Не Хуайсана и Не Цюнлиня) фигур — замерли у подножия возвышения.       Церемония Юаню была уже знакома по Гусу, так что он особо не нервничал... точнее, не нервничал бы, будь он единственным, на кого направлены взгляды всех этих людей. Но приходилось держаться — открыто нервничать себе не позволяла и Вэй Цин, а для неё это и вовсе было впервые.       Юань бросил взгляд на шимэй и вышел вперед. Вэй Цин, отставая на полшага — следом. Выполнив все полагающиеся ритуалы: трижды Чан И и трижды Ци Шоу — в конце они поднялись и с поклоном протянули каждый своё письмо-запрос и конверт-подарок. Не Цюнлинь принял их бережным лёгким движением, привычным Юаню — так двигались целители Чуньцю, и, подарив им с Цин мимолётную ободряющую улыбку, отступил в сторону.       Глава Не заговорил, и его голос отдавался в стенах Зала, словно басовитое рычание тигра в горах:       — Орден Цинхэ Не принимает вас в обучение, Вэй Чансинь, Вэй Цин. Надеюсь, этот год пойдёт вам впрок, и вы не посрамите ни чести вашего родного ордена, ни ордена Цинхэ Не.       Повелительный взмах руки должен был означать, что они свободны — так что Юань и Цин снова поклонились — и в сопровождении того же Цю Чжаньло вышли из Зала Зверя.       — Шимэй Цин может остаться здесь и подождать наставника Не Хуайсана, — заметил шисюн Цю. — Шиди Чансиня я могу провести обратно в казарму.       — Плохая идея, — еле слышно пробормотал Юань.       — Ай, шисюн, неужели ты настолько не доверяешь этой Цин? — девушка состроила невинное выражение лица.       — Этот Чансинь слишком хорошо знает свою шимэй.       — Только не сразу после церемонии, шисю-у-у-ун! Я обещаю быть тише рыбы в пруду! Ну же, доверяй мне хоть немного, Синь-сюн!       Юань пожал плечами — Цю Чжаньло и так уже странно косился на них, — и предупредил:       — Краснеть за тебя, если что, придётся не только мне, вспоминай об этом почаще, пожалуйста, шимэй, — и они с шисюном Цю всё-таки ушли. Юань лишь надеялся, что присутствие Вэй-цзунчжу за дверью хоть немного усмирит её пыл.       Когда они вернулись в казарменный дворик, тот уже полнился голосами, шумом десятков ног, звяканьем оружия и прочими звуками, сопровождающими проживание в одном месте целой толпы юнцов. Юань отбросил прочь мысли о шимэй и прочих возможных бедствиях и замедлил шаг, с надеждой пытаясь различить в этом гаме один определённый голос. Но то ли Лань Цзинъи молчал, то ли Юань просто умудрился забыть, как он звучит…       — Шиди? — удивленно обернулся к нему Цю Чжаньло.       — А, прости, шисюн, — спохватился Юань и прибавил шагу.       Глупо было вот так замирать. Какой смысл ждать, если прямо сейчас они увидятся? Удержать бы себя в руках! А еще хорошо бы выяснить кое-что сразу, чтоб не заглядывать во все шесть комнат казармы!       — Шисюн Цю, подскажи, в какой комнате живут ученики из Гусу Лань?       Цю Чжаньло, хмыкнув, назвал — и Юань не поверил своим ушам. Похоже, удача не оставила его! Он прошёл к своей комнате, открыл дверь — и сразу же, с порога выделил из двух фигур в белом нужную. Образ, который он лелеял в памяти, ожил и заново отпечатался на сердце: резкий взмах рукой, тихое шипение под нос — Цзинъи не любил тишину, всё время стараясь заполнять её хоть какими-то звуками, то, как змеилась по белому шёлку одежд чёрная шёлковая река волос…       Цзинъи замолк, обернулся — и Юань на мяо утонул в узнавании и радости, что потоком полились на него из глаз возлюбленного. Юань улыбнулся — широко-широко, так, что щёки заболели — и сказал:       — Рад тебя видеть, Лань Цзинъи.       Ответная улыбка была такая же широкая и дурацкая, как та, что Юань чувствовал на своём лице:       — И я рад тебя видеть, Вэй Чансинь.       

***

      О том, что бофу и боцю вместе с — Пресветлая Гуаньинь! наконец-то! — ее женихом остаются в Ляньхуа-У еще на один день, Аи узнала только к вечеру.       — Меня очень попросили куда-нибудь деться из Фэнхуан Во, — смешливо фыркнул Сянь-бо. — Что-то там они жаждут подготовить такое, чему мое присутствие категорически противопоказано. Ох, не порушили бы поместье!       Папа только захохотал, причем, у Аи сложилось впечатление, что он-то как раз знал, что там такое задумали приготовить для любимого главы обитатели Гнезда Феникса.       — Бобо, раз ты остаешься, могу я утащить тебя ненадолго? — Аи состроила самую жалобно-просительную гримаску, которую только смогла изобразить, хотя и подозревала, что во взрослом наряде и с макияжем она ну совсем уже не похожа на ребенка.       — Для тебя, огонечек, я в любое время свободен, — мягко улыбнулся ей Сянь-бо.       — Вэй Усянь! Прекрати баловать мою дочь! — попыталась строго нашипеть на него матушка, но когда это ее шипение производило на дядю впечатление?       — Ах, Цин-цзе, мне ведь больше и некого баловать, неужели ты запретишь этому несчастному единственную радость в жизни?       Мама не выглядела убеждённой, скорее наоборот — была твердо уверена, что бобо балует совершенно всех, до кого может дотянуться. Но спорить не стала, видимо, из собственного опыта знала, что если уж Вэй Усянь решает кого-то одарить вниманием — бороться бесполезно. Так что они с бофу прошли в комнату Аи — потому что там точно не услышат случайно — и Аи замялась, не зная, как начать разговор.       Бофу при взгляде на её лицо посерьёзнел:       — Что случилось, солнышко?       И Аи просто не смогла больше сдерживаться — слишком много было за эти дни эмоций, ей просто необходимо было… выплакаться в его плечо, как в детстве! Бофу усадил ее на подушку, Аи даже не заметила, как, потому что самозабвенно рыдала, оставляя на его парадном ханьфу пятна краски, пудры и слез. Он терпеливо ждал, поглаживая ее по спине, потом вынул из рукава платок и принялся стирать слезы и остатки размазанной косметики с ее лица.       — Теперь можешь говорить, огонечек, я внимательно тебя слушаю.       Аи прерывисто вздохнула, набрала воздуха в грудь и принялась рассказывать — все, все, что могла вспомнить, от того случая с флейтой, с именем меча, с этим подарком от Ян-гэ.       — Почему, бобо? Почему мама… и отец иногда тоже… Почему они так реагируют?       Вэй Усянь тяжело вздохнул.       — Сяо Аи… Ты очень красивое дитя, ты знаешь? Ты красива, как юный бутон розы. И очень похожа на одного человека… Так странно играет кровь, огонечек… Ты ничего не взяла ни от матушки, ни от отца, хотя они тоже красивы, но в тебе словно возродилась кровь старшей ветви Вэнь.       — Но я Цзян, бобо!       — Да. Ты — Цзян. И ты же — пламя Вэнь, не стоит об этом забывать. Стихии все равно, сколько в тебе крови Речных Драконов Ляньхуа, пламя в тебе оказалось сильнее воды.       — Кто он? Тот… человек? — Аи подняла голову и почти с мольбой посмотрела в глаза, в пылающее в зрачках призрачное лиловое пламя.       — Вэнь Жохань.       Имя обрушилось на Аи, словно гром на затихший в ожидании грозы мир. Оставалось лишь молиться о том, чтобы сопутствующая ему молния не устроила пожара.       Человек, который начал войну. Человек, который разрушил жизни её матери и отца. Человек, чьим именем и по сей день пугали не то что детей — одно его упоминание заставляло иногда опускать глаза прославленных воинов! И когда мама и отец смотрели в лицо Аи — они видели отражение этого человека?       — Я… Так сильно на него похожа? — Голос Аи жалобно дрогнул, когда она в последней надежде подняла взгляд на бофу: возможно, лишь отдалённое сходство?..       Вэй Усянь обладал множеством достоинств, но никогда не славился милосердием:       — Если бы у него была дочь — тебя могли бы принять за неё.       Повисло тягостное молчание. В голове у Аи черным туманом клубились десятки невысказанных вопросов, но ее бофу не было нужды слышать их, чтобы ответить.       — Сяо Аи, я никогда не скрывал от тебя важных вещей, не стану и сейчас этого делать. Да, вы похожи. Но ты — это ты, и твои родители видят в тебе — тебя. Цин-димэй… По вине Вэнь Жоханя она пережила очень много плохого, он убил ее родителей и держал их с Нин-ди в заложниках. Это трудно отпустить. Но твоя матушка справится, всегда справлялась с проблемами, и эта не станет чем-то недостижимым, просто ей все еще нужно время. Но запомни, огонечек, ни она, ни твой отец никогда в жизни не перестанут тебя любить лишь потому, что ты похожа на кого-то, кто давно развеялся прахом. Аи, — он ласково отвел выпавший из прически локон ей за ухо, — по его приказу меня пытали и лишили Золотого ядра. Я сражался с ним и убил его своими руками. Его лицо иногда снится мне в кошмарах. Но я никогда, ни на единую мяо не любил тебя меньше, чем мог и хотел. Ты веришь мне, сяо Аи?       Теплу в серых глазах Бофу мог не поверить лишь тот, у кого нет глаз, а заботе в его голосе — тот, у кого нет ушей. Так что да, Аи — верила, что бофу её действительно любит. И что отец с матушкой тоже любят… Просто им нужно время.       — Верю, бобо, — Аи снова уткнулась носом в его плечо.       — А что касается подарков тебе… Роза — символ дев клана Вэнь. Когда-то и твоя матушка носила розу на своей цзи. Имя твоего меча — Тайсинь, и ты знаешь, что оно значит. Меч Вэнь Жоханя назывался Минлин. Праздничные одеяния дев клана Вэнь всегда были алыми и золотыми. Праздничные одеяния моего клана — багряные и золотые, различие лишь в оттенках.       Аи жалобно пробормотала, все еще не понимая:       — Но… Ты же знал, что я похожа, и… Зачем?       Он фыркнул с явной насмешкой в голосе:       — Когда в ране остается грязь, ей нельзя позволить затянуться новой кожей. Целителю приходится тревожить ее и вычищать. Мои подарки тебе были способом не просто напомнить о крови Вэнь, а заставить принять то, что она все еще есть в этом мире. Я скажу тебе кое-что, но пока сохрани это в секрете, хорошо, солнышко?       Аи угукнула, не торопясь отрываться от такого надежного плеча бофу.       — В последнем бою, когда мы сражались с Вэнь Жоханем, он признал меня своим кровным родичем. Это трудно объяснить, но тогда мое пламя — отравленное темной ци, и его пламя — такое же искалеченное — словно слились воедино. И его душа, прежде чем рассыпаться на сотни осколков, передала мне одно обязательство… вместе со всей накопленной этим поистине выдающимся заклинателем силой. Можно сказать, Вэнь Жохань сделал меня своим прямым наследником, раз уж я уничтожил одного из его сыновей и убил его самого. И — да, Аи, старшая кровь Вэнь теперь принадлежит моему клану, Вэй — наследники Солнечного пламени. Цвета моего клана — это цвета Вэнь, припорошенные пеплом, символ клана — феникс, что способен сгореть и возродиться из своего пепла обновленным. Я хочу, чтобы и мой брат, и Цин не просто помнили об этом, но и приняли. С болью, с кровью, но рана будет очищена и… однажды зарастет, может быть, оставив рубец, но не отравит все тело невычищенным гноем болезненной памяти и кошмаров. Понимаешь меня, огонечек?       Аи понимала. Незалеченные, загноившиеся душевные раны… О, она как раз недавно видела, во что может обернуться человек, отравленный подобным внутреннем гноем! Можно сказать, почти ощутила на собственном примере, а Вэй Юань — и не почти.       Хотя осознавать, что ты — что-то вроде лекарского ножа, было всё равно странно. Заставляло чувствовать себя почти что беспомощной, бессловесным орудием… Но Аи бессловесной не была, и бофу считал её не орудием, а любимой племянницей — так что Аи спросила:       — Сянь-бо, я могу чем-то помочь?       Он улыбнулся, и в этой улыбке была искренняя радость от ее понимания.       — Конечно, солнышко. И даже больше, чем я. Тебе понадобится много терпения, но ты ведь у меня… у нас умница, верно?       — Да, бобо, — Аи потерлась носом о его плечо. — Я у вас самая умная умница.              Разговор с бофу успокоил и придал сил на все последующие дни. А их потребовалось немало: Аи, как взрослая, была обязана помочь матушке организовать подготовку к праздникам в Пристани Лотоса, куда вся их семья снова вернется после празднования дня рождения бофу. И отлынивать Аи не стала бы ни до разговора, ни тем более после.       

***

      Сюрпризом, который обитатели Фэнхуан Во приготовили для своего главы, оказался гигантский медово-орехово-ягодный пирог, тот самый, что принято делить со своей семьей, чтобы весь следующий год провести с ней, не разлучаясь, в довольстве, словно в сладком меду, и здоровье, крепком, как орехи. Бофу растрогался до слез и даже не смог ничего сказать, потеряв на время голос от избытка чувств, просто сложил руки и низко поклонился всем, кто собрался в этот день в праздничном трапезном зале и за настежь распахнутыми ставнями его окон — всем просто не хватило бы места. А после — взялся нарезать пирог, собственноручно оделив каждого — от мастеров до слуг, от старших адептов до малышей-сяодицзы. И всем хватило!       Все, кому уже было позволено пить вино, подняли свои чарки, желая ему, словно императору, десять тысяч лет процветания и здоровья, и Аи сделала то же, благо, как раз теперь ей было позволено попробовать легкое лотосовое вино, доставленное в Гнездо Феникса из Юньмэна тоже специально к этому дню.       И был праздник. Такой... домашний, несмотря на то, что праздновал весь клан.       Ах, бофу и боцю очень любили фейерверки! Кому, как не огненным, было их любить, но Вэй Усянь утверждал, что в Пристани Лотоса запускали на его памяти ничуть не хуже, и что свою любовь к огненной потехе он вынес именно из красочных фейерверков родного ордена на все мало-мальски значимые праздники, особенно на Чуньцзэ и Дуань-У, а на Цисицзе огненных дел мастера Пристани устраивали целое представление, запуская в небо не просто цветные огни, рассыпающиеся цветами и звездами, а умудрялись сложить из них фигуры Пастуха и Ткачихи, богини Сиван Му и Сорочий мост.       Сейчас над озером Багряного лотоса взлетали не особенно вычурные фейерверки, но Аи все равно подпрыгивала у ограждения галереи и вопила, как и остальные дети Фэнхуан Во. И плевать ей было на взрослость в данный момент времени!              Это был, ясное дело, не первый праздник, который Аи проводила в Чуньцю, но именно этот она провела словно во сне — так ей казалось на следующее утро. Этим днём они с родителями и прочими гостями должны были отправляться по домам, и Аи уже заранее тосковала. Они с Ян-гэ увидятся всего через несколько дней, на дне рождения папы, но после того, сколько времени они провели вместе после помолвки, и этой разлуки казалось слишком много — хотелось не расставаться вовсе.       Ян-гэ, словно читая ее мысли, встречал Аи у дверей комнаты. Не сговариваясь, они воровато оглянулись и шагнули друг к другу. Теперь, после помолвки, даже бофу не рисковал попирать традиции и оставлять их наедине. Чего Яну стоило пробраться сейчас в гостевое крыло, Аи даже не представляла.       — Пламя мое, — Ян стиснул ее в объятиях, одновременно и до потери дыхания крепко, и бережно. — Аи, моя Аи… Как не хочу выпускать тебя из рук! — прокатывался горячими волнами по телу его низкий, чуть рокочущий голос.       — Не хочу покидать тебя даже на день! — Аи спрятала лицо у него на груди, слушая торопливый стук сердца возлюбленного, и всё сильнее сожалела о том, что вскоре придётся уехать. Сначала — на четыре дня; после — ещё на год, и одна Гуаньинь знает, смогут ли они за этот год улучить возможность для встречи!       — Аи, я хочу попросить тебя…       Сердце у нее трепыхнулось из груди в горло и обратно, забилось быстро-быстро. Она не знала, что попросит любимый, но была готова сделать что угодно. И хвала всем богам, что Ян-гэ все-таки был взрослым и очень хорошо тренированным на выдержку заклинателем! У него, наверное, единственного из их пары все еще оставался разум.       — Я хочу носить твое золото, Аи. Прошу, позволь мне...       Аи тоже этого хотела — не только знать самой, но и всем вокруг показать, что пускай ещё не весь целиком, но Вэй Тяньянь, её Ян-гэ, принадлежит ей. Наконец вдеть ему серьгу в ухо — это она готова была позволить немедленно.       Для этого пришлось отстраниться, но Аи не жаловалась. Ухватила пальцами подбородок, внутренне обмирая от того, как покалывало подушечки от прикосновения к коже, и другой рукой провела по кромке ушной раковины, потёрла мочку, разгоняя кровь и уменьшая будущую боль. Ян-гэ едва заметно вздрогнул, затаил дыхание, только бешено билась на шее жилка.       Обычно помолвочную серьгу готовили заранее, и ухо прокалывали так же специально подготовленной иглой, чтобы не рисковать занести в прокол заразу, но Ян-гэ об этом не упомянул, а Аи даже не подумала. Точнее, задумалась лишь на миг, после чего решительно вынула серьгу из собственного уха. Сначала — пустила по золотому крючку искру пламени, выжигая с него всё, что могло бы навредить, напитала мягкий металл ци, чтобы упрочнить и слегка заострить кончик — и одним движением проткнула мягкую горячую плоть. Ян-гэ даже не вздрогнул, лишь слегка прикрыл глаза, после чего сам повернулся к ней другой стороной. Обычно хватало и одной серьги, но… Аи прикусила губу — и повторила все действия. Отошла на шаг, чтобы полюбоваться: её Ян-гэ всегда был красив, но сейчас, в её золоте — он был просто восхитителен. Мужчины не носили такие серьги — Аи на праздник надела те, что любила больше всего, но надевала редко — они как раз и были предназначены для торжеств: на золотых крючках крепились крупные розовато-лиловые, редчайшие речные жемчужины, а под ними покачивались в золотых же колпачках кисти из тончайших цепочек, нежно перезванивавшиеся, стоило повернуть голову. Ян-гэ гордо вскинул ее, серьги запели, и Аи сглотнула пересохшим горлом, встретившись взглядом с его глазами — черными от волнения, с дикими лиловыми огнями в глубине зрачков.       — Пламя мое…       Голову он наклонял медленно-медленно, словно пытался удержаться — и не мог.       — Мой тебе дар, сердце мое… — выдохнул в губы, обжигая и словами, и прикосновением — сперва едва заметным, а после — жадно-неловким, неумелым, но таким… желанным?       Аи снова прильнула к нему, отвечая на прикосновение с неменьшей жадностью; почти сама себя не осознавая, протянула руку, желая ухватиться крепче, стать ещё ближе — и кроме горячей шеи под ладонью почувствовала холод золотых цепочек. Ян-гэ дернулся, отстраняясь, и Аи тоже отдёрнула руку, выпуская из хватки случайно прижатую серьгу. Сердце её колотилось, словно после тренировки на пределе сил, а губы пекло, как от приснопамятной рыбы из тарелки бофу — и Аи отвернулась и закрыла лицо руками, чувствуя, как неудержимо заливает жаром щёки. Со смешком — сама не понимая, от чего смеётся — пробормотала в ладони:       — И-извини!       Ян мягко обхватил ее запястья, отнимая ладони от лица. Поднял выше, целуя в центр каждой.       — Аи, прогони меня, иначе сам я никогда не уйду. Дагэ и твои родители нас накажут, а я… не хочу тебе проблем. Прогони меня, сердце мое!       Как Аи могла его прогнать? Только разве что ради него самого — она тоже не желала, чтобы Ян-гэ наказали — а его, если они вытворят что-то излишнее, накажут много строже, чем её! Так что она закрыла глаза, чтобы не искушать себя видом — и шагнула назад, разъединяя их руки. Сцепила дрожащие пальцы в замок:       — Иди и делай что должно, Вэй Тяньянь. Иди, пока у меня есть силы сказать это, Ян-гэ!       — До встречи в Пристани, пламя мое, — хрипловато выговорил он и словно испарился — не скрипнула ни одна дощечка пола, не шелестнула ни одна занавесь.       Аи захлопнула двери за собой и сползла по стенке на пол, прижимая ладонь к губам. Только сейчас она осознала — они обменялись своими первыми поцелуями! Хотелось тихонько заверещать, как неловко прихваченный ребенком кролик. Ян-гэ поцеловал ее! Поцеловал!       Какой-то частью сознания — Аи не знала, как этой части удалось остаться разумной, когда вся Аи, кажется, пылала — она наконец-то действительно поняла, почему молодым после помолвки и до свадьбы не позволяют видеться. Потому что если бы они постояли в том коридоре ещё с цзы — вполне возможно, свадьбу пришлось бы играть гораздо раньше, чем то запланировала матушка. И как же хорошо, что ее жених — взрослый и очень волевой! Аи бы никогда не смогла просто уйти после первых же слов. Она-то себя знала, свой характер и своеволие, способность вспыхивать мгновенно. Она ведь что липкая горючая смола — попробуй такой комок отодрать, когда загорится! Нипочем не отдерешь, только размажешь. Ах, впору было еще больше восхищаться бофу и боцю, что воспитали ей такого жениха.       В дверь властно постучали, и Аи подавила желание свернуться в маленький-маленький комочек. Мама! Ой-ёй, если матушка и остальные видели Ян-гэ… Ой…       Всё, что Аи оставалось — не ухудшать ситуацию и вести себя достойно. Так что она оправила одежду, плеснула в лицо воды — щёки всё ещё тихо тлели, как бы она ни старалась успокоиться, — и открыла дверь.       — Прости, мама, я заспалась — Аи надеялась, что улыбка получилась в меру приветливой и радостной, а не пьяной, как ощущалась.       — Аи… — матушка покачала головой, глядя с укором. — Не надо мне лгать. Я уже видела твоего жениха. Когда только успели? Глаз с тебя теперь не спущу, пока в Буцзинши не отправишься! И там Ли-мэймэй попрошу приглядывать.       Аи опустила глаза — и правда, толку что-то говорить? Они виноваты, нарушили уговор — хотя в глубине души Аи всё равно было обидно. Теперь ведь даже попрощаться толком не выйдет, их будут стеречь пуще орденской казны!              Что ж, так оно в итоге и вышло. Ян-гэ старался не показывать, но уж Аи-то прекрасно видела в глубине его глаз толику вины: бофу, а может и боцю с ним наверняка побеседовали, а Аи опять же отлично знала, как именно умеют оба главы Вэй донести свое неудовольствие до виновника, на собственном примере узнавала и сочувствовала любимому. И обижалась на бофу: он не соизволил перекинуться с ней и словом, только посмотрел с укором. «Вы могли бы спросить нас, взрослых» — вот что было написано в его глазах светящимися иероглифами. К обиде примешивалась такая же доля вины, как и та, что плескалась в глазах Ян-гэ.       Быть взрослой оказалось так сложно!       

***

      Папин день рождения — по его настоянию — праздновали «скучно и скромно», как сказал любимый дядя. Весь Юньмэн гулял три дня, Пристань горела как огромный золотой лотос — вся в фонариках, Аи специально поднялась на Тайсинь до самых облаков, чтобы полюбоваться. Увы, не с Ян-гэ, точнее, не только с ним, но еще и с дядями Усянем и Хуайсаном — оба мотивировали это тем, что хотят зарисовать прекрасное зрелище, но Аи-то знала!       Впрочем, одна причина не отменяла другую.       В Буцзинши Аи и Цяо отправили на четвертый день после праздника. Их провожал лично отец, но провел только до выхода из Зеленой галереи, после чего его буквально утащил за собой дядя Нин, оставив Аи и Цяо предоставленными самим себе:       — Солнышко, ты здесь все знаешь сама, справишься.       Аи только кивнула и ухватила А-Цяо за рукав:       — Идем, бросим вещи в казарме. Все равно церемония для нас, опоздавших, будет только краткая и вечером.       Можно было найти старшего ученика Цю, но зачем дергать и без того занятого человека, если она действительно знала здесь каждый укромный уголок и каждую тропу?       Первым делом Аи побежала здороваться с молодыми господами Не — несмотря на то, что с сяо Лань они виделись едва ли неделю назад, стоило хотя бы поздороваться, а ведь были ещё и её братья! С которыми Аи не виделась уже три месяца — они с тётушкой Яньли навещали Аи после случившегося в Гусу. А до того Аи не видела их больше года — и поразилась тому, как они за этот год выросли! За три месяца они явно изменились меньше, но посмотреть всё равно хотелось. На днях рождения дяди и папы были только они с сяо Лань, наверняка мальчишки обижались, что их не взяли с собой, но сяо Лань там была только из-за присутствия на Цзили Аи, а дядя Цзысюань с тетей Люцин своих дочерей не брали, когда пришли на праздник что к дяде, что к папе. Они, эти праздники, вообще были, если подумать, только для взрослых, потому что эти взрослые после пиров собирались в дальней беседке своим тесным кругом — шесть побратимов, их супруги да дяди Хуайсан и Цюнлинь, двенадцать человек, тесно спаянных прошлым... Взрослые.       В общем, если Аи не поздоровается с молодыми господами как можно скорее, они явно обидятся. В конце концов, у них ведь тоже свой круг.       После стоило навестить кое-кого из адептов и наставников, с которыми у Аи сложились наиболее тёплые отношения, заглянуть на кухню, а ещё были конюшня и соколятня…       А ещё хотелось — хотя бы мельком, Аи знала, что наставники не одобрят, если она будет мешать занятиям — увидеть друзей. Они с шисюном прибыли в Буцзинши позже всех, даже Вэй Юань здесь уже почти месяц, а Лань Цзинъи так и вовсе приехал вместе с остальными учениками, четыре месяца назад.       — А-Цяо, я могу оставить тебя или потащить с собой, — она заглянула в серьезные глаза шисюна. Слишком серьезные. После того происшествия ее бедный шисюн едва не загонял и себя, и наставников, и если Юаню, как она знала из его писем, дядя Усянь в обучении Тени отказал, то А-Цяо папа отказывать не стал, разве что запретил проводить сам ритуал. Но пару тихих разговоров папы и Хао-шибо Аи слышала. Существовала немаленькая вероятность, что А-Цяо через год или два — как уж Аи удастся повлиять на матушку — станет одним из самых дорогих приданных даров будущей госпожи Вэй. Было бы очень интересно послушать, что об этом думает сам Цзян Цяочжань, но Аи и без того подозревала, что может предугадать каждое слово своего друга. А еще то, что папа может попросить дядю Усяня поработать над ритуалом Тени, чтобы исключить слишком тесную привязку. Иногда Аи хотелось не знать того, что она знала. Но любопытство, как говорила матушка, было в ее крови. А теперь она иногда думала — в которой крови, Цзян или Вэнь? И гнала эти мысли прочь.       — Этот…       — А-Цяо!       — Я пойду с тобой, шимэй.       Он был безнадёжен.       И они пошли. Не слишком быстро — Цзян Цяо Буцзинши знакома не была, и Аи по дороге рассказывала и показывала тайные места, короткие тропы «для своих» и связанные с ними воспоминания — а таких было немало — и вообще объясняла, какова жизнь в Буцзинши. А-Цяо проявлял любопытство и предусмотрительность и не стеснялся уточнять и просить подробностей, так что путь выдался долгий... В итоге Аи к молодым господам Не не дошла — те нашли её первые:       — Аи-цзе! — слаженный тройной вопль радости встряхнул, кажется, ближнюю стену.       Аи порадовалась, что её губяоди считают себя уже слишком взрослыми, чтобы набрасываться с объятиями: все они пошли в отцовскую породу и уже почти сравнялись с Аи ростом, Не Ин был ниже лишь на полголовы, несмотря на то, что младше на пять лет. Все трое пока еще не получили свои взрослые имена, так что Аи было привычно называть их так же, как и всех, кто был ей близок. Зато Не Ли, заметив ее взгляд, скользнувший по широкой перевязи и рукояти за спиной, молчаливо скинул ножны с саблей, широко ухмыляясь.       — Тебя Сянь-бо покусал, да? — Аи с трудом сдержала смех, разглядев в переплетении узора на ножнах имя сабли. — Фэньмао? А-Ли, ты серьезно?       Подросток пожал плечами:       — Она шипит. Как я еще мог назвать ее?       Аи хотелось бы понять, что а-Ли имел в виду под «шипит», но трогать чужой меч — тем более цинхийскую саблю — она всё же не решилась, лишь осмотрела ножны и рукоять. У дяди Минцзюэ его Бася был… ну… вычурным. Варварски-вычурным, с шипами и рублеными линиями цинхийских орнаментов, большей частью перенятых у северян-кочевников, как и многие обычаи Цинхэ. Но тот, кто ковал Фэньмао, сотворил ее в смешении стилей Цзян и Не. Не было резкости в покрывающих незаточенный край лезвия узорах — скорее, они напоминали что-то растительное, так и казалось — живые ветви оплели край тяжелого лезвия и вплавились в узорчатую сталь. Ох, узорчатую?       — Фэньмао — первый удачный клинок, выкованный по новому способу, — гордо сказал А-Ли. — Я сам ее закалял. И кровь добавил, как Сянь-бо сказал. Но все равно ее еще нужно приручить до конца, это же дао, а не цзянь. Это как яо-гоу и сяньли. Можно приручить и тех, и тех, но от яо-гоу потом получатся псы-оборотни, верные с самого начала тому, кто станет их хозяином, а котята сяньли все равно будут дикими и приручать их придется, как диких.       Аи не удержалась, растрепала ему челку: такой серьезный, всемилостивые боги, будь тут дядя Усянь, пищал бы от умиления.              Дольше задерживаться на месте не стали — а-Ли спрятал саблю, и дальше пошли уже вместе. Молодые господа Не о родном доме, ясное дело, знали больше, чем Аи, которая была пусть частой, но всё же гостьей, и Цзян Цяо, потакая любопытству — частично врождённому, а частично обязательному для тени — принялся расспрашивать уже их.       Хорошо, что они с А-Цяо пришли утром: оббегать такую огромную крепость, как Буцзинши — это дело не одного шичэня, да и не одного дня. Они и так не везде прошлись, только заглянули к тем, с кем Аи очень хотела поздороваться. И все бегом-бегом, так что выходило только действительно поздороваться и поклониться. Ну, или обняться.       — Дядя Нин! — к целителю Аи бросилась едва не с разбегу в крепкие ласковые объятия.       Но она была очень внимательна на этот раз. В теплых глазах Не Цюнлиня тоже в первое мгновение метнулись тени, и слабый след усилия над собой Аи успела поймать. Дядя Нин тоже помнил того, на кого Аи была так похожа. И Сянь-бо был прав: им, тем, кто его помнил, требовалось время, чтобы забыть. Но… не всем? Или просто дядя Хуайсан не был настолько близко знаком с ним? Вот дядя Цзюэ, после того как обнял, отстранил ее и долго рассматривал, держа за плечи. Потом усмехнулся:       — Дивный цветок в юньмэнских садах распустился.       Но вот как раз он, кажется, особого волнения, увидев её, и не испытал, что не могло Аи не порадовать. Хотя и озадачило: она знала, что дядя Цзюэ был в плену у главы Вэнь, и с некоторым, — тщательно подавляемым, — трепетом ожидала его реакции. Но спросить прямо, как любит дядя Цзюэ, сейчас бы не вышло — слишком много вокруг глаз и ушей.       — Дядя, я могу с вами поговорить после церемонии? — пока ее не отпустили, спросила и постаралась взгляда не отводить — было почему-то очень важно смотреть в соколиные глаза, словно там таился ответ на невысказанные вопросы.       — Да, сяо Аи, — глава Не ответил твердо и спокойно. Разжал ладони. — А теперь бегите, сигнал к обеду уже был.              В трапезной на них с А-Цяо и налетели остальные, и она, и шисюн долго вертели Юаня, расспрашивая о самочувствии, потом устроились за одним столом и больше болтали, чем ели. Познакомились с Вэй Цин — «Другой иероглиф, шимэй, как "бамбук"», — взрослой, но, судя по хитринке, проскальзывавшей в ее улыбке и голосе — с тем еще шипом в нежном месте. Потом Юаня, Цин и Цзинъи пришлось все-таки отпустить на послеобеденные занятия, и они с А-Цяо снова попали в руки Ли, Чэна и Ина…       За два кэ до церемонии их выловил Цю-шисюн:       — Старшие адепты уже собираются в Зале Зверя. Поторопитесь.       Пришлось действительно поторопиться: переплести непривычную взрослую прическу в привычный ученический пучок, переодеться в форменное ханьфу и с облегчением спрятать в сундук на ближайшие полгода пусть красивое и удобное, но — платье.       Почти со всеми, за исключением некоторых старейшин, кто сейчас собрался в Зале Зверя, Аи сегодня уже виделась. А если и не виделась, то всё равно знала их по прежним визитам в Буцзинши. Так что никакой тревоги не испытывала, и церемонию воспринимала скорее как красивую формальность, и все положенные действия и слова оттараторила с почти неприличной скоростью. А-Цяо в свою очередь был намного почтительнее, так что дядя Цзюэ посмотрел на неё укоризненно, но тоже затягивать не стал, ограничившись кратким пожеланием «быть достойными и не посрамить чести ни вашего родного ордена, ни ордена Цинхэ Не». Папа попрощался с нею сразу же, как только из зала разошлись все лишние свидетели, велел быть внимательной и не забывать, что это все-таки обучение, а не визит в гости к родственникам, и ушел через галерею. Тетя Яньли после хихикнула как девчонка:       — Но это же нам не помешает, да, сяо Аи? — и Аи приластилась к ней, позволив себе урвать немножко ласки от любимой тетушки.       Изо всех родичей, всех-всех, сколько их было, она всегда выделяла троих: бофу Усяня, гуму Яньли и цзюфу Нина. Просто с первым получалось общаться чаще и… ближе? Роднило вэньское пламя в крови.       Несмотря на это родных тётушку и дядюшку из Цинхэ Аи тоже обожала, просто потому что как можно не? Их любили все, кто был с ними знаком достаточно близко, Сянь-бобо даже шутил, что дядюшка Цзюэ редкостный жадина, раз забрал себе лучших людей Цзянху — и не желает делиться.       У Цзян Аи была самая лучшая семья в мире.