或許全部 - ВОЗМОЖНО ВСЕ

      Спина заживала стремительно — Цзинъи ощущал это по тому, насколько легче с каждым днём становилось двигать плечами… И сидеть. Вот с последним (особенно в первые три дня, пока у него была заблокирована ци) было особенно плохо, потому что от занятий его никто не освобождал, да и трапезничать предписывалось со всеми, в общем зале. И стоять — и тем более лежать — там ему никто бы не позволил… Да Цзинъи и сам не стал бы так позориться. Помогало в то время только то, что его «кусачий сяньли» и вправду неплохо лечил — и не прекратил помогать, даже когда ци Цзинъи разблокировали. Делал это Не Цюнлинь, и Цзинъи поклясться был готов, что он следы помощи прекрасно заметил, но что-то говорить на этот счёт не стал — за что Цзинъи был благодарен. Он каждый раз, когда общался с этим человеком, проникался к нему всё больше и был рад, что в их глупом споре следить за целителем Не выпало не ему — иначе Цзинъи загрызла бы совесть.       Пока же его грызло только нетерпение и желание скорее выздороветь. Утешали же лишь две вещи: благодарность дев Цзинь… И жаркие взгляды А-Юаня, которые Цзинъи чем дальше, тем чаще ловил на себе во время лечения. Впору было опасаться, что однажды на Цзинъи вспыхнет одежда от таких взглядов.              И потому его совсем не удивило, что в тот день, когда с его спины и прочих частей тела сошли последние следы, Юань, уверившись, что больше на сегодня ничего не запланировано, после занятий уволок его в их излюбленное место, а когда то оказалось занято, просто развернулся и потянул за собой, пока не вышли за ворота Буцзинши.       — До города на мечах. Поторопимся, Цзинъи.       Голос у него был таким, что Цзинъи без малейшего промедления бросил Ваньфэн на воздух и встал на лезвие. Таким голосом Юань мог бы отдавать приказы ордам нежити, если бы был темным заклинателем, и те бы повиновались немедля. Это была какая-то совершенно дикая фантазия, но от нее стало жарко, словно из последнего зимнего сезона его бросило в разгар лета.              Путь до гостиницы, с одной стороны, чуть остудил Цзинъи — холодный ветер в лицо остудил бы всякого, а с другой — дал ему время повариться в собственных мечтах, любуясь на затянутую в плотную серую шерсть спину возлюбленного. Цзинъи… Ох, у Цзинъи было так много всего, что он хотел бы сделать со своим А-Юанем! И того, что А-Юань мог бы сделать с ним.       Например, несмотря на то, что Цзинъи уже дважды испытал все прелести порки на себе — фантазия о том, что Юаня можно было бы… да хотя бы отшлепать, так до конца из его разума и не ушла, лишь притаилась в дальнем углу. Ещё так и не исчезла — скорее лишь укрепила позиции — фантазия о Юане в полном традиционном одеянии Гусу Лань. И вообще, как бы ни нравилось Цзинъи всё, что А-Юань с ним делал — хотелось и самому попробовать роль «старшего брата»... Хотя Цзинъи сильно сомневался, что сегодня какой-либо из его фантазий суждено сбыться: Юань явно намерен был отыграться за все свои волнения. И соответственно, это скорее Цзинъи сейчас предстояло выдерживать весь напор его огня, а не наоборот.              Гостиница — небольшая, но довольно уютная, пока еще полупустая, хотя перед самым Чуньцзе и она будет заполнена народом, — на одной из окраинных улочек отыскалась быстро. Словно Юань знал, куда идти. Может, и знал — Цзинъи уже потом догадался, что возлюбленный скорее всего заприметил ее еще в тот раз, когда гуляли на Дунчжи. Сейчас же он лишь опустил перед хозяином слиток серебра и приказал подать им горячий чай, приготовить комнату и бочку для омовения.       — Мы разве не…       — Останемся на ночь. Я предупредил дашисюна Цю.       У Цзинъи разом пересохло горло, и чай, поданный служанкой, оказался очень кстати. Он выхлебал свой, даже не ощутив вкуса. В горечавковых глазах напротив заплескался смех, хотя лицо Юань держал куда как лучше самого Цзинъи.       — Может, желаешь перекусить? — в голосе, окончательно сломавшемся, должно быть, еще летом, звучала шелковая тьма, действуя на Цзинъи сильнее, чем любое приворотное зелье. — Или вина?       — Нет, вина мне уже хватило. — Цзинъи сглотнул, прилипнув взглядом к лукаво изогнутому уголку губ. — И наелся я в обед.       Губы изогнулись сильнее. Цзинъи не стал сопротивляться соблазну — и протянул руку, проследил контур пальцами, слегка надавил на нижнюю, дурея от её шелковой мягкости и показавшегося влажного блеска зубов. Очнулся, когда ему в грудь упёрлась чужая ладонь: оказывается, он перегнулся через столик, чуть не сбив чашки, так велико было желание поцеловать эти губы.       — А-И, не торопись. У нас впереди вся ночь. — Ладонь отстранилась, напоследок мягко погладив по груди.       Юань опустил ресницы и невозмутимо взял свою чашку. Будто это и не он вытащил их из Буцзинши так, словно за ними гнались! Отпил — кадык на белой шее двинулся вверх-вниз, на губах остался след влаги.       Цзинъи снова залип.       — Ты не облегчаешь мне задачу… — он даже не был удивлён тому, какой у него жалкий голос.       Улыбкой Юаня можно было совращать гарем Императора — а может, и самого Императора! — и повергать в прах царства.       — А говорят, облачные драконы — само воплощение терпения и спокойствия. В отличие от огненных фениксов, — Юань снова наполнил его чашку и протянул, на мгновение опустив глаза и тут же глянув из-под ресниц.       Где он этого набрался? Кто научил его вот так соблазнять — голосом, словами, взглядами, жестами? Или это все таилось в его крови и просто ждало своего часа? Цзинъи обхватил чашку ладонями, поймав в плен и его пальцы. Мог ли он надеяться, что верно понял намек?       — А-Юань… Мой феникс. Позволишь мне сегодня вознести тебя к облакам? — сказать это получилось лишь сорванным горячечным шёпотом, сердце билось где-то в горле, мешая говорить.       Юань на миг обжёг синевой из-под ресниц — и снова спрятал глаза. Пальцы под ладонями Цзинъи чуть крепче сжались на чашке.       — Да, — голос возлюбленного звучал шёлком по коже, тише ветерка в траве и нежнее звона ручья.       Цзинъи вынул из его руки чашку, отставив в сторону, и поцеловал теплые пальцы. Сначала — костяшки, после спустился к фалангам, лизнул нежную кожу между… Понял, что увлёкся, когда пальцы под губами явно задрожали, а от Юаня донесся сдавленный всхлип. Успел подумать, что если хозяин гостиницы помедлит еще хотя бы цзы — он за себя не ручается, но тот, словно услышав эти мысли, возник рядом со столиком:       — Молодые господа, ваша комната готова.       Он сгибался в угодливом поклоне и глаз не поднимал, словно давно уже привык ко всякому. Впрочем, кто знает, может, и привык.       — Благодарю, почтенный, — мягко проговорил Юань, — пусть нас не тревожат слуги.       В мягкости пряталась сталь, и хозяин согнулся еще ниже, бормоча, что непременно прикажет… И тут же повел рукой, предлагая проводить.       — Идем?              Цзинъи не чувствовал ног, зато прекрасно чувствовал кое-какие другие части своего тела, поднимаясь по лестнице на второй этаж, глядя только на покачивающиеся перед лицом мелкие косицы, перехваченные в высокий хвост алой лентой. И думать мог лишь о том, как эту ленту снимет.       Хотя теперь, когда Юань решил сделать ему такой драгоценный подарок, Цзинъи и вправду не собирался торопиться: он помнил, как восхитительно было ему самому с Юанем даже впервые — и не собирался опозориться, выставив себя торопливым неумехой, неспособным даже запомнить нехитрую последовательность действий, которые ему уже показали на подробнейшем практическом примере. И когда хозяин закрыл за ними дверь комнаты, не стал набрасываться с порога, хотя Гуаньинь Пресветлая знает, как ему хотелось! Но сперва Юань вытащил из цянькуня стопку талисманов, глянул на Цзинъи и бросил их веером в стены, окно и дверь: в лицо Цзинъи плеснуло жаром его ци. Потом оттуда же достал простенький с виду керамический сосуд, и Цзинъи только по тончайшим темным трещинкам в глазури и опознал, что могло храниться именно в таком, из драгоценного лунцюаньского фарфора. Одно из тех масел, что привозят по Шелковому пути из-за гор и пустынь. Юань вдруг рассмеялся:       — Я его у мэймэй выпросил специально для тебя, а выходит — для себя.       Цзинъи не мог не улыбнуться в ответ на этот смех. Принял из его рук кувшинчик с маслом, с мяо погрел в ладони — и поставил рядом с кроватью. Пояснил в ответ на вопросительный взгляд:       — Ты сам сказал — у нас впереди вся ночь. А-Юань… ты ведь скажешь мне, если я буду что-то делать не так?       Потому что фантазии фантазиями, но Цзинъи прекрасно знал свою увлекающуюся натуру. И не хотел, чтобы глупая поспешность или чрезмерная увлечённость испортили Юаню этот вечер.       — Если не хочешь, чтобы все закончилось слишком быстро, не расцарапывай мне спину, как в прошлый раз, — алеющий и учащенно дышащий Юань был еще более прекрасен, чем обычно.       Цзинъи облизал пересохшие враз губы, вспоминая, как впивался в его спину ногтями и оставлял на ней длинные царапины, извиваясь под ударами его нефритового копья. Так вот почему Юань в тот раз так быстро добрался до своего сияющего пика. Каков хитрец, ведь ничего не сказал!       — И... груди тоже старайся слишком часто не касаться, — подумав, добавил Юань.       Цзинъи только головой потряс: в ней уже моментально нарисовались сотни восхитительных картин, где он нарушал все эти просьбы-запреты-предупреждения. От одной — особенно запретной, потому что то, чего хотел Цзинъи, всерьез могло лишить Юаня даже намека на желание, — его дракон до сладкой боли натянул шелк белья. Поколебавшись, он все-таки нашел в себе смелость спросить:       — А-Юань, ты позволишь связать тебе руки? Клянусь, я буду осторожен!       Пришла очередь возлюбленного в замешательстве кусать губы, обдумывая предложенное. Пока же он это делал, Цзинъи тихо, словно змея, скользящая среди трав, подбирался к завязкам его чжишэня, чтобы одним коротким движением распустить их — внешнюю и внутреннюю, и раскрыть полы, провести ладонями по плечам, стягивая чжишэнь прочь. Был еще шань, а под ним — тонкий чжундань, до которого Цзинъи добрался скорее, чем Юань принял решение. Но на моменте, когда он уже взялся за тонкую тесьму, затянутую почему-то узлом, а не так, чтобы было проще развязать, Юань встрепенулся и остановил его руки, заставляя слегка отстраниться.       — А-И. Не затягивай слишком сильно.       — Что? — не понял Цзинъи сперва, но когда Юань сам снял с себя последнее, что на нем оставалось, и протянул ему скрещенные в запястьях руки, Цзинъи едва не разревелся от этого жеста, полного доверия. На память сразу же пришли слова, сказанные Юанем во время посиделок в саду Буцзинши, и он... Как он мог предать это доверие?       Лобная лента не годилась. Даже если она была бы символом, и все такое. Просто — слишком узкая, могла затянуться и пережать кровоток в запястьях. Цзинъи выудил из кучи отброшенных одежд свой ню: широкий и из шершавого плотного шелка. Бережно обмотал скрещенные запястья Юаня в три слабых, символических витка, завязал на бант, чтобы можно было развязать в любой момент. Не удержался и перецеловал кончики подрагивающих пальцев:       — Если станет плохо — сразу скажи, ладно?       — С тобой мне не может стать плохо. Я доверяю тебе, А-И.       Цзинъи сам себе поклялся оправдать такое доверие. Потому что если не оправдает — то чего он вообще будет стоить, как спутник жизни?              Цзинъи ещё раз поцеловал пальцы возлюбленного, поднялся поцелуями вверх, провёл языком по запястьям, по часто бьющейся голубой жилке, полускрытой ню. Прислонился лбом к собственной ленте, намотанной выше, на предплечье — и подтолкнул Юаня к кровати. Тот послушно, почти робко забрался на неё, едва заметно промедлив — лёг, уложив связанные руки на живот. Цзинъи остановился, поставив колено на край кровати, буквально заставив себя замереть и полюбоваться на возлюбленного. На то, каким тот был именно сейчас: смущенный, раскрасневшийся, то и дело поглядывающий на него сквозь ресницы и облизывающий губы. Безупречный в своей еще не устоявшейся, только расцветающей красоте. Может, взрослые — кто и старше, и сильнее, — и были красивее, но для Цзинъи не существовало никого, кто мог бы превзойти Юаня в этот миг.       Он наконец сел рядом, закусил губу, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев шелковистой кожи.       — Подними руки, А-Юань.       Юань улыбнулся и неспешно поднял, закинул за голову, выгнулся, потягиваясь, словно разнежившийся на солнце сяньли. Под тонкой кожей прорисовались все ладные мускулы юношеского тела. Цзинъи жадно огладил ладонями всю эту красоту, от плечей до бёдер и обратно, щекотнул ребра, насладившись сорвавшимся охом-смешком. Задержал ладони на гибкой талии, примеряясь и представляя.       Допредставлялся до того, что Юань напомнил:       — А-И, не сломай меня.       Хотя в его голосе и слышалась улыбка, руки Цзинъи разжал тут же. В извинение поцеловал под ребро, где уже налились лёгкой краснотой следы.       — Эй, я не фарфоровый, — немедленно возмутился Юань. — Просто… А-И, я же и не железный. Делай уже хоть что-то!       Цзинъи перевел взгляд ниже, куда пока еще избегал смотреть слишком пристально. На рельефный живот с маленькой впадиной пупка, на блестящую в свете фонаря влагу на белой, словно нефрит, коже, на подрагивающее в полной боевой готовности нефритовое копье, которое так и просилось в руку. Обхватить, почувствовать его жар, его твердость, сжать, словно вымеряя пальцами толщину…       Цзинъи это и сделал. Насладился громким вздохом, добился ещё нескольких таких же — и остановился, поняв, что сейчас опять увлечется. Под недовольный окрик потянулся к маслу, согрел в ладони, прикидывая, с чего начать.       — А-Юань, раздвинь ноги.       Его сяньли ноги не только раздвинул, но и согнул в коленях, заодно прогнувшись как-то так, что Цзинъи чуть не захлебнулся слюной. О чём и предупредил:       — А-Юань, если продолжишь меня так соблазнять — можешь дождаться того, что терпения сделать всё правильно у меня не хватит.       — Начни уже делать — тогда у меня не будет терпения тебя соблазнять.       Такой ответ, сопровождавшийся морем лукавства в глазах и очередным томным изгибом, Цзинъи возмутил до глубины души. Это требовало немедленного возмездия: например, в форме укуса в так удачно подставленную белую кожу внутренней стороны бедра. Юань ахнул и на пару мяо зажал его голову сведенными бедрами.       — Это м-м… меня называют сяньли?!       Цзинъи не повелся на провокацию, сдвинулся чуть выше, снова прикусил, чувствуя под губами дрожь крепких мышц, упиваясь тихим прерывистым стоном.       — А-И…       Эту кожу следовало запятнать своими метками, определенно. Ее — такой чистой и незапятнанной — было еще так много. Он, конечно, поторопился с маслом, приходилось теперь действовать одной рукой, а вторую держать чуть на отлете, стараясь не пролить вязкие капли на постель. Цзинъи обмакнул в масло кончики пальцев, предвкушающе прищурился и потянулся рукой к груди Юаня. Мазнул по розовому соску, показавшемуся таким мягким и нежным сперва и мгновенно собравшемуся в плотную изюминку. И эту изюминку он крепко сжал, перекатив в пальцах, упиваясь ощущениями. Наградой ему стало шипение, словно у настоящего сяньли, и то, как круто выгнул Юань спину, запрокинув голову и сжав пальцами собственные косы.       — А-И! — глубокий судорожный вдох. — Перестань, я сейчас!..       Он и вправду выглядел так, будто прямо сейчас вознесется к небесам. Всего лишь от пары касаний — это пьянило похлеще любого вина, но Цзинъи и вправду не желал закончить всё так скоро. Пришлось умерить ласки до легких поцелуев в искусанное бедро — хотя когда под губы попадалась чистая кожа, Цзинъи всё же не мог удержаться — и вспоминать, с чего же всё-таки начинать подготовку.       Цзинъи снова окунул пальцы в масло и мягко погладил вход на задний дворик, смазывая замок на воротах. Юань в этот момент замер, кажется, даже перестал дышать на несколько мяо. А после развел колени еще шире и даже поднял бедра, упираясь пальцами ног в постель.       — Смелее, А-И. Ну же! — понукнул хрипло и повелительно. — Давай, я не…       Цзинъи нажал пальцем сильнее и широко раскрытыми глазами смотрел, как тот погружается в плотно, казалось бы, сомкнутый бутон. Жарко! Узко! Как он сможет войти в эту сумасшедше тугую сердцевину своим нефритовым орудием, если даже палец входит едва-едва?       — Еще! А-И!       Цзинъи точно помнил, что когда дело касалось его самого, перед «ещё» прошло гораздо больше времени. И не собирался торопиться.       Про «не торопиться» пришлось повторить себе несколько раз, потому что Юань извивался, пытаясь поторопить его, и уговаривал пополам с руганью. Чем заслужил ещё несколько укусов и щедро пролитое на тайный бутон и простыни масло — терпение у Цзинъи и вправду было не стальное и не нефритовое.       — А-И, А-И! — Юань задыхался и скулил, ерзал по постели, словно пытался сам насадиться на пальцы — в какой момент Цзинъи добавил второй — он и сам не понял, наверное, когда Юань пригрозил, что сейчас развяжет руки и оседлает слишком уж неторопливого дракона сам.       — Ты хочешь?.. Хочешь так? — Цзинъи навис над ним, насколько получилось, не убирая руки. Наклонился и лизнул второй, не обласканный, но тоже стоящий торчком, словно от холода, сосок.       — Да!.. И так… тоже… А-И, пожалуйста…       Цзинъи сомкнул губы на своей заманчивой добыче, и Юань снова выгнулся и вскрикнул, замотал головой.       Третий палец пошёл туже, Цзинъи замедлился, вспоминая — ему самому тогда не сразу понравилось, сперва казалось просто странно… Потом Юань нашёл потаенную жемчужину. Сейчас Юань всё так же тяжело дышал, кусая губы, но притираться весенним котом почти прекратил, лежал тихо, и Цзинъи попытался нащупать то самое место. Судя по тихому удивленному вскрику — получилось, и Цзинъи ещё раз нажал на действительно потаенную жемчужину под пальцами внутри, большим потирая лепестки снаружи. Юань снова вспыхнул, засмеялся:       — Ох, так вот… как оно?.. — и замотал головой на очередном мягком толчке в то же местечко: — А-И, А-И, так хорошо! Пожалуйста, давай же, я больше не могу!..       — Лжец, — выхрипел Цзинъи, — можешь, ты можешь все.       — Не тогда… А-а-ах, А-И! Не тогда, когда ты… сводишь меня… с ума! А-И!       Цзинъи развернул руку и сложил пальцы «лодочкой», стараясь отрешиться от очередного вскрика и сорванного дыхания возлюбленного, нашарил сосуд с маслом и пролил его прямо так, глядя, как оно течет по пальцам в раскрытый, алеющий бутон. Толкнулся ими еще, вытащил почти до конца и сжал все четыре — и снова вошел, медленнее, но неумолимо, пока не задохнулся сам от этого зрелища и не услышал прерывистый стон Юаня, снова вскинувшего дрожащие от напряжения бедра, но не пытаясь отодвинуться, а опять навстречу его движению.       Тогда Цзинъи решил, что действительно — хватит. Юань… Юань, может, и выдержит ещё, но вот он сам — уже нет. Любимый опять жалобно заскулил, когда Цзинъи провернул в нем ладонь и вынул пальцы, но Цзинъи не собирался заставлять его ждать. Наскоро смазал себя и одним движением вошел, придерживая Юаня за бедро, заслужив уже настоящий крик, прозвучавший лучше любой музыки.       Насаженный на нефритовое копьё, Юань стонал и извивался так же, как и на пальцах. А вот Цзинъи пришлось остановиться и переждать — слишком горячо и узко было, даже уже, чем когда Юань играл ему на флейте. Все, что он сейчас мог сделать — это снова опустить голову и позволить Юаню сходить с ума, пока он оставит еще немного следов на его груди. И лишь когда стало почти терпимо, задвигался, стараясь сохранить хоть какой-то ритм. Он помнил, что тому, кто принимает, дойти до пика сложнее. А значит, пока что он мог творить с возлюбленным все, что пожелает, тот, хоть и распаленный ласками, все равно не сможет перешагнуть порог высшего удовольствия. Пока Цзинъи ему не позволит. А Цзинъи не касался его алеющего и истекающего влагой стебля и достаточно крепко прижимал его бедра к постели, чтобы не дать Юаню двигаться, и его руки тоже — одной рукой, вторую можно было запустить под спину, дождаться, пока Юань в очередной раз попытается ее выгнуть — и царапнуть поперек лопаток.       На мгновение ему показалось, что Юань сжал его в себе еще сильнее. Его почти подбросило, а вскрик сорвался на хрип, на неразборчивые мольбы пополам со слезами. Цзинъи не собирался останавливаться. Если Юаню так это нравится — почему Цзинъи должен ему в этом отказывать? Он продолжил двигаться, уже не стараясь быть терпеливым и как-то беречь Юаня, почти впиваясь ногтями под лопатку и до красно-синих следов прикусывая кожу на плечах. Невнятные мольбы окончательно сбились на скулёж и стоны, и Цзинъи оторвался от искусанных, помеченных им плеч, чтобы слизать со щёк возлюбленного соленые капли. Шепнул на алеющее в сбившихся косичках ухо:       — А-Юань, А-Юань, феникс мой, давай взлетим на небеса вместе?       Цзинъи и не надеялся, что в том состоянии, до которого он довел Юаня, тот разберёт хоть слово, но всё же счёл нужным предупредить. Наверняка тот и не разобрал, просто откликнулся на свое имя очередным стоном, обвивая поясницу ногами и подбивая пятками в ягодицы, заставляя двигаться. Его глаза были почти закрыты, и между ресниц мелькали покрасневшие белки и лиловые всполохи. Цзинъи повиновался даже таким, не высказанным приказам, его самого неумолимо уносило в накатывающий жар: золотое ядро словно взбесилось и гнало ци по телу мощным потоком, который он готов был выплеснуть в Юаня вместе с жемчугом янского эликсира. И рядом так же билось золотое ядро Юаня, и ниже заходилось в бешеной пульсации второе. В какой-то момент это второе ядро словно с силой толкнуло в тело Цзинъи обжигающую и ледяную одновременно цзюнь-ци. Этого было уже чересчур.              В себя Цзинъи пришёл одновременно опустошенный, выпустивший в Юаня почти всю свою ян-ци — и почти переполненный цзюнь-ци, щекотно-шипуче оседающей в меридианах. Юань, судя по теплой липкости на животе, последовал за ним, подгоняемый единением ци, и теперь лежал, едва дыша и не шевелясь. Цзинъи сцепил зубы и заставил себя нащупать узел и стянуть с его рук ленту ню, радуясь тому, что догадался завязать бант. Хорошо было бы ещё встать и обтереть их… Но вот на это сил уже не было. Или хотя бы скатиться с возлюбленного... Но его до сих пор обвивали ноги Юаня, он до сих пор был в нем, и хотелось остаться так навсегда.       «Немного полежу и встану», — решил Цзинъи, опуская голову на жестоко искусанное плечо Юаня и закрывая глаза. Он обязательно позаботится о возлюбленном, сложит печати очищения, согреет воду, искупает Юаня. Просто чуточку позже…              Когда Цзинъи открыл глаза в следующий раз, в комнате было темно — свеча в фонарике догорела. Он все еще лежал на Юане, словно они оба даже не шевелились все это время. Глаза привыкли к темноте, и Цзинъи, осторожно упершись в постель руками, приподнялся, чтобы разглядеть возлюбленного, его сонное расслабленное лицо, приоткрытые губы, тонкую ниточку слюны, стекающую по щеке в подушку, подрагивающие ресницы. То, что он все еще был в Юане, и то, что при этом его яшмовый стебель был тверд если и не полностью, то отчасти, привело Цзинъи в восторг пополам с отчаянием. Он хотел встать и позаботиться о возлюбленном. И не хотел одновременно. Любовь и здравый смысл пересилили эгоистичное желание собственного удовольствия, и Цзинъи все-таки осторожно поднялся, хотя тихий сонный стон Юаня, когда он покидал его тело, едва не заставил вернуться.              Цзинъи не стал согревать воду в бочке: ее было лучше оставить на утро, когда они оба проснутся и смогут полностью привести себя в порядок, прежде чем возвращаться в крепость. Главное — не проспать начало часа Зайца, чтобы на все хватило времени. Согрел он лишь одно из ведер, стоявших рядом, обтерся сам и подтащил ведро к постели, намочил в теплой воде полотенце и принялся осторожно вытирать с Юаня следы их бурной игры в тучку и дождик. Пришлось зажечь талисман, чтобы видеть все, и это было очень, очень… жарко. Все эти отметины от его укусов, его пальцев, поцелуев, налитый цветом бутон, уже почти сомкнувшийся, но все равно поблескивающий каплями белесой влаги на лепестках… Цзинъи осторожно перевернул Юаня на бок, оценил оставшиеся на простыне следы крови и несколько глубоких царапин на его спине, промыл их и закопался в собственный рукав, отыскивая заживляющую мазь. Он понимал, что в порыве страсти Юань не чувствует боли, только возбуждение. Но ведь боль приходит потом, а значит — он должен позаботиться о ней сейчас, пока любимый спит.       Закончив с его спиной и плечами, Цзинъи поколебался и все же набрал на пальцы мази, развел половинки упругого персика, чтобы позаботиться и о его бедной хризантеме. В момент, когда пальцы коснулись ее лепестков, разум Цзинъи, кажется, угас, словно догоревший талисман. Он не смог остановиться, скользнув в легко принявший его бутон сразу двумя пальцами. Горячий и влажный от его семени, масла и теперь еще и мази. И попытка лечения очень быстро превратилась в ласки.       Вымотавшийся и спящий, Юань не отвечал на них так откровенно, как накануне, лишь едва заметно дрожал и дышал с каждым движением всё тяжелее. Цзинъи краем глаза заметил, как потяжелел его прежде мягкий и вялый — спящий, как и сам Юань — нефритовый стебель, и это лишило его последних остатков сдержанности. Ну чего ему сдерживаться, если Юаню явно нравится?! И если Юань сам сказал, ещё только когда они пришли сюда, что у них вся ночь впереди?!              Ночь, судя по лунному свету, пробивавшемуся в щель между ставен, ещё даже не перевалила за середину, Юань в его руках вновь пылал жаром возбуждения, пальцы внутри него двигались легко и не чувствовали никаких повреждений, о возможности которых Юань же ему и рассказывал — и Цзинъи, удобнее устраиваясь на кровати позади возлюбленного, порадовался, что не стал тратить время на надевание нижних одежд. Тело Юаня приняло его так же легко, он отреагировал лишь легким стоном да тем, что слегка выгнул спину, когда Цзинъи просунул руку под ним, обнимая и притягивая к себе сильнее. В такой позе у него еще оставалась свободной правая рука, и Цзинъи пустил ее в ход, легко поглаживая Юаня от шеи до бедер, изучая вслепую, дразня совсем мягкими прикосновениями самые чувствительные местечки, обласкивая и уже совсем налившийся стебель, стирая с навершия капельки росы и оглаживая его до основания, перебирая яшмовые бубенцы, спускаясь ниже, чтобы кончиками пальцев проследить свое движение в нем.       — А-И… — сонный голос Юаня хрипел и был едва слышен, но собственное имя, слетевшее с его губ, словно рассыпалось в крови жгучими искрами, зажигая настоящий жар.       Не чье-то, а именно его, Цзинъи, имя! В полусне, не осознавая себя, Юань звал именно его. Цзинъи толкнулся жестче и шепнул на ухо:       — Я здесь, А-Юань. Давай, позови своего А-И ещё… Зови, проси меня — я всё сделаю, всё как ты захочешь.       Юань послушался, снова протянул своё хриплое «А-И», едва заметно подался навстречу. Цзинъи, приподнявшись на локте, покусывал и облизывал его горячее нежное ухо и видел, как двигаются его глаза под закрытыми веками, словно Юань хотел проснуться, но никак не мог. Должно быть, выплеск цзюнь-ци обессилил его сильнее, чем Цзинъи — потеря ян. Прислушавшись к себе, хоть и едва найдя силы для этого, Цзинъи понял, что краткий сон помог ему восстановиться почти полностью. Может быть, если он передаст Юаню толику ци, тот тоже взбодрится? Но взаимодействовать как-то с ци в то время, когда ласкаешь и любишь кого-то, кто так сладко стонет в твоих руках, так льнет, — на такое, наверное, способны были только старшие. Цзинъи — определенно не готов был к таким подвигам.       — А-И, — меж тем снова позвал его Юань, — глубже… Хочу… твой…       Цзинъи от такой просьбы вспыхнул бы ещё сильнее, если бы было куда. И не удержался — слегка шлепнул по бедру раскрытой ладонью, наказывая за жадность — в ответ на что получил очередной хриплый стон и сжавшийся вокруг его стебля бутон. Пришлось закусить губу, чтобы чуть прийти в себя и сообразить.       Так, как они лежали — на боку — и вправду получалось не так глубоко, как вечером, лицом к лицу. Да и вообще было не очень удобно. Но для того, чтобы лечь, как тогда — нужно было выйти из Юаня и перевернуть его… Выходить категорически не хотелось. К тому же, тогда Юань был в полном сознании и сам держал ноги согнутыми. Сейчас же он явно был не в состоянии как-то помогать, только получать удовольствие — и Цзинъи он такой очень, очень нравился, что не облегчало задачу.       Для того, чтобы войти глубже, Цзинъи нужно было подсесть ещё ближе к медным вратам Юаня. Ближе всего у них получалось, когда ноги Юаня были раздвинуты… Цзинъи прикинул — и сел на колени, вклинился одним между сомкнутых бедер возлюбленного. Нога Юаня, оказавшаяся поверх колена Цзинъи, всё норовила соскользнуть, и Цзинъи подхватил её на локоть, а после — закинул на плечо, чтобы освободить руки. Притерся ещё ближе, а потом вовсе оседлал бедро, окончательно перекинув через него свою ногу; с удовольствием потерся яшмовыми бубенцами и собственным нетронутым сегодня потайным входом о нежную кожу, толкаясь, как и просил Юань, глубже.       Поза казалась странной, но, судя по сладкому стону Юаня, достаточно удобной. Да и самому Цзинъи было вполне удобно, хотя до самого заманчивого он теперь не дотягивался руками, если, конечно, не выгибать Юаня еще сильнее, рискуя его связками. Но в его распоряжении были его живот и нижняя часть груди, и — что главнее — нефритовый дракон, ждавший ласки. В прошлый раз Цзинъи почти намеренно обделил его, требуя от Юаня добраться до сияющего пика и без этого, но сейчас он мог и должен был уделить ему время и внимание. Тем более, это было почти впервые, когда он мог это сделать. Изучить как следует, приласкать, занежить в ладони, сглатывая слюну и гадая, как это будет ощущаться во рту. Это Юань играл ему на флейте, Цзинъи же упустил такую возможность и мог теперь только представлять.       Он двигался неторопливо, лишь следя за тем, чтобы Юань отзывался на каждое движение внутрь и наружу очередным стоном, жадно смотрел на то, как в сладостной муке искажаются черты его лица, как слабо царапают постель пальцы, не находя опоры и во что вцепиться.       — Еще… А-И, еще…       Если и были в мире какие-то более могущественные заклятья, то Цзинъи не знал таких. И потому повиновался, и не думая противиться.       Хотя желание и туманило разум — первый порыв они всё же уже удовлетворили, и сейчас Цзинъи мог мыслить гораздо более трезво. И контролировал себя лучше. А потому — мог позволить себе изучить возлюбленного. Например, как его Юань отзовётся, если чуть замедлить толчки? Или чуть ускорить? А если двигать рукой на его нефритовом стебле не в такт тому, как яшмовое копьё Цзинъи таранит его врата — или наоборот, двигать рукой и бедрами в одном и том же сильном ритме?       Юань отзывался на каждое движение. Более частые и мелкие толчки подводили его ближе к краю, более редкие, но глубокие — держали в некотором отдалении, но заставляли напрягаться всем телом и стонать особенно сладко. Этот темп — ровный и глубокий — Цзинъи и выбрал, двигался в нём — и так же сильно, неторопливо ласкал и его окончательно побагровевшего, подрагивающего от каждого прикосновения дракона.       Он поглядывал и в лицо Юаню и заметил момент, когда тот, кажется, смог перебороть сонный дурман: ресницы дрогнули особенно сильно и приоткрылись, взгляд горечавковых глаз еще был слегка затуманен, но уже не сном: в расширенных зрачках проскальзывали лиловые искры.       — А-И, быстрее! — и голос уже тоже был яснее, хотя хрипотца из него никуда не пропала, а мольба стала заметнее. — Прошу, А-И, дай мне… Дай взлететь… А-И!       Он бы даже послушался, но… нет, даже если и обещал — он не хотел, чтобы все закончилось в этот раз быстрее, чем в прошлый. И еще он хотел увидеть, как Юань ласкает себя. Потому отозвался, прекрасно слыша и в своем голосе низкие хрипящие нотки:       — Покажи мне, как сильно ты хочешь, А-Юань.       Его сяньли вывернулся, словно не имея костей, распластался спиной по постели, не шевельнув нижней частью тела, устремил на него взгляд, исполненный мольбы, и Цзинъи подсказал:       — Ласкай себя, А-Юань. Так, как тебе нравится больше всего.       Приказ сорвал с губ Юаня еще один глубокий стон, он поднял руку к губам, не отводя взгляда от Цзинъи, коснулся пальцев языком, словно дразня, напоминая, как Цзинъи сам ласкал его пальцы вечером и в тот их первый раз в крепости. Цзинъи сглотнул слюну, когда он приоткрыл губы и скользнул двумя в рот, попав в ритм толчков: сперва по первую фалангу, потом глубже, до самых костяшек. Через несколько таких движений Цзинъи понял, что сам стал двигаться быстрее, глубже, до громких шлепков плоти о плоть. Юань же сменил руку, облизанными пальцами размазывая слюну по снова вставшим торчком соскам, и тут же сжался внутри, протолкнул в рот два пальца левой руки, остальными обхватив лицо, словно пытался сдержать утробный стон. Цзинъи метался взглядом от его лица к руке, что безжалостно стискивала и крутила налившийся кровью сосок… Все, что он творил с собой, отзывалось внутри него спазматическими сжатиями, передаваясь и Цзинъи. Цзинъи же в отместку крепко стиснул его стебель у основания.       Юань на это застонал сквозь пальцы и снова сжался. С влажным звуком освободил свой рот — за пальцами потянулась ниточка слюны — и выкрутил уже оба соска. Хрипло простонал:       — А-И, не мучай!       — О, А-Юань, я тебя мучаю? — Цзинъи толкнулся, в ответ на свой вопрос вырывая из возлюбленного ещё один стон. — Чем? Скажи — тут же прекращу! — и снова двинулся, не давая сказать ни слова.       Юань был слишком хорош вот так, качающийся на волнах наслаждения, близкий к пику — но всё ещё не достигший его. И Цзинъи держал его удовольствие в своих руках, то ослабляя хватку, то сжимая крепче, заставляя откидывать голову и стонать в голос, метаться, царапать и снова выкручивать себе соски, прекрасно понимая, что это не поможет. И потому просить, срываясь на крик:       — Еще! Сильнее!       Он не мог двигаться сам, совершенно беспомощный и зависимый от воли Цзинъи, и это было, наверное, самым пьянящим в этот раз. Власть над возлюбленным, который все равно, даже умоляя, приказывал.       Позволил ему, стонущему на каждом выдохе, со снова намокшими ресницами, взлететь на небеса Цзинъи только тогда, когда понял, что сам уже не выдерживает избранный темп, сбивается на резкие беспорядочные толчки; ускорил движения руки, больше не останавливаясь, как только Юань подошёл к пику. Почувствовал, как он сжался и запульсировал, как влажно и липко стало в руке — и сделал ещё пару движений, заставляя Юаня почти скулить от чрезмерности прикосновений к чувствительной плоти и добирая своё.       На этот раз просто завалиться сверху на Юаня не дала поза, и чтобы опустить его ногу на постель — пришлось выйти. В этот раз не было такого буйства ци, наверное, потому, что у Юаня не хватало сил контролировать себя еще и в этом, а Цзинъи честно просто забыл обо всем. Хотя голова все равно слегка кружилась, и руки, и ноги казались переваренными лапшинами, но Юань и вовсе растекся по постели и даже не пытался подтянуть и уложить ноги ровно. Цзинъи должен был взять на себя ответственность и позаботиться о нем.              Добирался до бочки он, придерживаясь за стену, и согревающий талисман начертал только со второй попытки. Но обратно шел уже прямее, и чувствовал, что силы возвращаются достаточно быстро.       — А-Юань?       Возлюбленный разлепил ресницы и слегка улыбнулся накусанными губами:       — Не могу встать. Мой А-И, должно быть, хитрый хули-цзин. Выпил из меня все соки.       Цзинъи фыркнул, надеясь, что смущённый румянец в полутьме не очень заметен. Кто тут хули-цзин — так это Юань, выглядящий с растрепавшимися волосами и всеми этими следами по телу так, что не вознесись Цзинъи на небеса вот только что — немедля сделался бы твёрд. Но заставлять Юаня сейчас идти действительно было бы издевательством: Цзинъи помнил ощущения после собственного первого опыта… А ведь Юань был гораздо нежнее самого Цзинъи. И ограничился одним разом.       Так что Цзинъи наклонился, поднимая Юаня с перепачканных простыней, и несколько мяо просто стоял на месте, наполовину — наслаждаясь тяжестью возлюбленного в руках, а наполовину — пытаясь понять, достаточно ли он восстановил силы, чтобы не грохнуться на пол под двойным весом. Обошлось, особенно когда Юань поднял руки, скорее просто кладя их Цзинъи на плечи, чем действительно держась. Ну и до бочки было идти какие-то пять шагов, так что Цзинъи их мужественно преодолел и даже смог опустить Юаня в воду, не уронив.       — Тебе, наверное, следовало искупаться первым… — смущенно заметил Юань. — Просто… Из меня сейчас вытечет много чего интересного.       Цзинъи застонал и закрыл лицо руками: зачем Юань это сказал?! Он же сейчас это представлять будет… А возлюбленный словно бы решил над ним поиздеваться всласть: приподнялся на колени, опираясь руками о бортик, выгнул спину, лукаво глянул из-под ресниц:       — Не хочешь помочь?       — Юань. Мой дракон, может, и не сделается твёрд так вот сразу после всего, но пальцы не обмякли, а смотря на тебя — я получаю удовольствие не меньшее, чем когда беру тебя. Так что или придумай оправдание, почему ты завтра не сможешь сидеть, или не дразнись!       — А если я того и хочу? — Юань выгнул спину еще сильнее, выставляя из-под воды мокрый персик, проговорил почти шепотом: — Я обещал тебе всю ночь. Она еще не закончилась.       — Действительно ведь сидеть не сможешь… — Цзинъи не знал, на каких остатках разума продолжает уговоры — тем более что руки его уже очертили припухшие, пунцовеющие губы, огладили искусанные плечи и расцарапанную спину — и снова принялись мять и так всё ещё горячие половинки. Поза была не слишком удобная — Юаню приходилось стоять, сильно прогнувшись, а самому Цзинъи — тянуться, но менять её Цзинъи пока не торопился — боялся опять сорваться. — И сейчас должно быть ещё не очень приятно, я ведь помню…       — А-И, у разных людей — разная чувствительность и реакции, — усмехнулся Юань, оборачиваясь к нему. — Но если тебя это слишком волнует, то я хотел бы, чтобы ты в самом деле помог мне вымыться… там. И, кроме того, мой рот сегодня совсем не устал. Ты не позволил ему как следует поработать. Даже на поцелуи поскупился, мой жестокий дракон!       Это Цзинъи точно мог исправить, с огромным удовольствием — и заодно избавить себя от выслушивания смущающих речей. Так что с фэнь они просто целовались, оглаживая друг друга где придется. После Цзинъи уткнулся Юаню в шею, лениво собирая с неё губами капельки воды, и со смущенным смешком признался:       — А-Юань, ты действительно переоцениваешь мой пыл.       — Может да, а может и нет. Посмотрим?       Он в самом деле хотел, чтобы Цзинъи… Ох, ну, то, что пальцы у него еще работают — было правдой, и вымыть из растерзанной хризантемы все, чем с таким рвением ее наполнил, было очень нелишне, Цзинъи-то по себе знал, чем грозит пренебрежение в таком деле.       — Хорошо. Ты — посланный мне во искушение диюйский демон, да?       Юань только рассмеялся и снова встал в бочке, развернувшись к нему спиной и опираясь на край. Зрелище было из тех, что, пожалуй, достойны самых лучших и самых дорогих весенних книг. Цзинъи позволил себе с полфэня просто полюбоваться, оглаживая половинки персика ладонями и слегка раздвигая, чтобы лучше видеть так до конца и не закрывшийся после их игр, истекающий соками бутон, а после приступил к тому, с чего началась их вторая схватка.       С одной стороны, дело продвигалось легче — Цзинъи был настолько опустошен, что голову туманила лишь эстетическая красота представшей картины… С другой стороны — красота эта возросла вдвое, потому что Юань не просто лежал, позволяя делать с собой всё, что заблагорассудится — он отвечал. Томно прогибался, вздыхал, дрожал под пальцами; он был всё ещё скользкий, и такой горячий, опухший там, что Цзинъи казалось — прикосновения обжигают; он сжимался на пальцах и подавался на них сильнее, и вскоре Цзинъи снова просто брал его тремя пальцами, часто дыша и лишь самым краем разума помня, что он, вообще-то, хотел Юаня лишь вымыть… Но Юаню нравилось. Раньше, когда он брал Цзинъи — он не казался и вполовину настолько ненасытным, как сегодня. Возможно, берег? Или ему в самом деле больше пришлась по душе роль «младшего брата»? Это все можно было узнать и после. Пока что Цзинъи пришлось до привкуса крови прикусить губу, услышав:       — Больше… Хочу больше, А-И…       Им не требовалось даже масло — довольно было того, что вытекало из Юаня, размазываясь по кисти Цзинъи, взбивалось едва ли не в пену. Цзинъи, решившись, добавил четвёртый палец и втиснул ладонь так, что большой палец упёрся во впадинку, разделяющую половинки — а все остальные оказались внутри. Юань сладостно содрогнулся, простонав что-то удовлетворенно-благодарное, и Цзинъи снова двинул рукой, на этот раз не так бережно.       В этот раз затягивать и выматывать Юаня, не позволяя ему прийти к пику, Цзинъи не хотел, и даже несколько опасался — всё же все трактаты о совместном совершенствовании советовали сдержанность и умеренность, которыми этой ночью они совершенно пренебрегли. Так что медлить не стал, и брал возлюбленного быстро и жестко, наслаждаясь уже не мольбами, а отрывистыми хриплыми стонами. От этих стонов внутри становилось всё горячее — хотя воскресить его выпитого досуха дракона этого жара всё же не хватало, и Цзинъи загадал себе попросить Юаня когда-нибудь взять его так же, одними руками, просто чтобы если и не понять — всё же он, вероятно, прав, и разные люди чувствуют по-разному — то хотя бы отдаленно ощутить, что чувствует сейчас Юань.       В итоге у Юаня подломились колени, и его тело так сильно сжало руку Цзинъи, что он забеспокоился уже за целостность своих пальцев. Опустив возлюбленного в бочку, он позволил воде смыть остатки, вымыл руки и отмыл Юаня от пота, почти с тревогой глядя на его спокойное, словно во сне, лицо. Его глаза были открыты и светились лиловыми огнями, но будто ничего не видели.              Вынув его из воды и укутав в полотно, Цзинъи перенес на чистую сторону кровати, закутал сверху в одеяло и так быстро, как только мог, привел в порядок себя. Испачканную простыню пришлось свернуть, снять с постели, перекладывая Юаня как куклу. Натянув от греха подальше нижние одежды, Цзинъи ввинтился к нему под одеяло, потормошил:       — А-Юань? — не ожидая ответа.       Но возлюбленный все-таки ответил, едва шевеля губами:       — А-И… Проверь синьшэн… ядро цзюнь-ци.       Цзинъи спешно выполнил просьбу. Начал, по привычке, со среднего даньтяня, но там было всё в порядке, расход ци был гораздо меньше, чем у самого Цзинъи, который был почти пуст — лишь словно после хорошей тренировки. А вот нижний даньтянь… Там привычной уже колко-щекочущей энергии почти не было, лишь плавали одинокие искры ци вокруг устало мерцающего ядра.       Это Цзинъи и озвучил. Юань слабо усмехнулся в ответ, прижался теснее, делая попытку закинуть на Цзинъи ногу — тот по привычке помог, придержал за бедро.       — А теперь проверь себя.       — Да что там проверять, — пробормотал Цзинъи. — Я и так чую, что пуст, как шкурка цикады.       — Проверь, А-И.       Вздохнув, Цзинъи сосредоточился и закрыл глаза, обращаясь к своему золотому ядру. Как он и ожидал, то было в порядке, а вот ци он потратил подчистую, как будет тренироваться уже совсем скоро, по возвращении?… А потом он заметил ее. Ту самую, колко-прохладную и одновременно обжигающую, тонкими нитями новых каналов прорастающую поверх сети старых, привычных духовных вен и меридианов. Проследить ее источник не составило труда — этот сгусток цзюнь-ци притаился так же, как у Юаня, в нижнем даньтяне.       Цзинъи на всякий случай проверил ещё раз: вдруг ему от усталости померещилось? Но картина была та же: полупустое ядро в среднем даньтяне, и зародыш, только-только приживающееся зёрнышко — в нижнем.       — Но… Как? Это… Я ведь не тренировался и не медитировал, и меня этому не учили, я даже не знаю… — Цзинъи и сам не понимал толком, что хочет сказать — лишь пытался выразить охватившее его изумление.       — Мое ядро, синьшэн… — Юань уткнулся ему в плечо носом, зевнул от души. — Мое сумасшествие — результат того, что оно сформировалось. И я тут же выплеснул всю цзюнь-ци в тебя, иначе, боюсь, меня бы просто разорвало от полноты духовных сил. Вэй-цзунчжу говорил, так бывает. Или ты думаешь, наш эр-цзунчжу изначально тоже владел цзюнь-ци?       Цзинъи вяло пожал свободным плечом:       — Я даже не задумывался. Владеет — значит владеет, Цзян Минфэн всегда считался одним из сильнейших заклинателей, даже ещё когда был Лань Ванцзи. Мало ли, какие техники он изучал — и как быстро их осваивал.       Юань хихикнул:       — Ага. Техники. Особенные. На самом деле, это все с тобой началось, когда я взялся залечивать твою спину. Я же почти всегда в целительной технике использую цзюнь-ци, а она… липучая. Вэй-цзунчжу говорит — похуже темной ци. Вот и прилипла к тебе, — он хихикнул снова. — И сегодня ей было за что зацепиться. Я ведь тоже не родился с нею в жилах и даже не намедитировал. Просто я когда был совсем мелкий, свалился с дерева и сломал ногу. И Вэй-цзунчжу меня лечил. Ну и вот… она тоже прилипла. У нас так почти все, кто с нею учится работать, прошли через руки главы.       Цзинъи медленно кивнул. Значит, для того, чтобы овладеть цзюнь-ци — нужно сначала соприкоснуться с её носителем?...       — Ты говорил, что существуют техники освоения цзюнь-ци, которые орден Чуньцю Вэй готов предоставить всем, кто попросит? Значит, это всё-таки не обязательно, чтобы сначало к тебе что-то «прилипло»?       — Есть. Только глава говорит — они все равно не каждому под силу. Только детям, еще не начавшим формировать цзиньдань. И только тем, у кого почти идеальный баланс ци в теле — а это и инь, и ян. Редкость, вообще-то. А-И, я сейчас усну. И ты поспи, пожалуйста, после такой встряски нужен отдых. Мы на занятия не пойдем, сразу в лазарет к Не-дайфу. Хорошо?       Цзинъи только угукнул, прижимая его крепче. К Не-дайфу так к Не-дайфу. Главное, чтоб все было в порядке.       

***

      Засыпая, Юань знал, что утром ему будет… плохо. Достаточно сильно, чтобы пострадать, но недостаточно, чтобы пожалеть обо всем случившемся. Он, в конце концов, сам был виноват во всем: не распознать последнюю стадию формирования ядра — это надо было совсем потерять соображение! Он мог бы, да и должен был сообщить об этом Вэй-цзунчжу, но тогда не случилось бы всего этого. И он не жалел о том, что отдал свою цзюнь-ци возлюбленному. Хотя это все теперь приводило их к очень запутанной ситуации: Цзинъи, кроме обучения работе со стихийной силой, теперь требовалось обучение и обращению с цзюнь-ци, и Вэй-цзунчжу не погладит его по головке за прибавление ему еще кучи забот.       И все равно он не сожалел.       Правда, если бы эти несожаления еще и помогли ему, прибавив стойкости — было бы совсем хорошо. Но чего не было — того не было.              С постели он сползал, словно змея, по которой протопталась вся «Хуэй Фа Дэ Цянь», легендарная мертвая «Летучая тысяча» Ди-цзуньши. Болело все, даже почему-то волосы. Юань стиснул зубы и заставил себя встать. Но сесть попросту побоялся: он мог бы наложить на себя простенькую обезболивающую печать, используя ян-ци, но им же предстояло лететь, а почти все целительские техники плохо стыковались с техниками управления мечом в полете. Ну, в его исполнении — да, старшие адепты говорили, это проходит с опытом. Так что, выбирая «полет» или «обезболивание», Юань выбрал первое.       Вчерашнюю бочку уже убрали, да и к лучшему, учитывая, что они вчера творили, вода в ней для умывания была всё равно не пригодна. Зато взамен рядом с кроватью стояли ведро и таз с чистой тряпицей… И знакомый кувшинчик с мазью — А-И явно не собирался рисковать, пытаясь помочь ему с этим ещё раз.       Юань со скрипом зубов нагнулся, обрабатывая пострадавшее место — там всё было болезненно-опухшим, и палец внутрь, чтобы смазать, Юань протолкнул с большой осторожностью. Но Цзинъи был аккуратен — и травм вроде бы действительно не было. Хотя Юань вчера, без сомнения, напрашивался.       Омывая руки и лицо, Юань пытался понять: готов ли он ещё когда-нибудь повторить подобное безумие? Понравится ли ему вообще что-то настолько… настолько… — он даже не мог подобрать слов! — без дополнительного побуждения в виде формирования ядра, во время которого всех тянет так или иначе на что-то странное?       И приходил к выводу, что — да, понравится. Похоже, его тело было в разы чувствительнее, чем у Цзинъи, и там, где его возлюбленному было просто приятно — сам Юань сходил с ума от удовольствия… Это стоило использовать — и наслаждаться.              Юань подозревал, что Цзинъи где-то оставил какой-нибудь следящий талисман, потому что явился в комнату он ровно в ту мяо, как Юань расплел последнюю косичку и перевязал волосы в пучок — так голова меньше болела. Двери Цзинъи открывал явно ногой: руки были заняты аж двумя женлонами. Юань мысленно простил возлюбленному все и заранее на пару лет вперед: после боли вторым, что его мучило, был зверский голод. Его тело стремилось восполнить потери ци, какой бы она ни была, и требовало пищи, и желательно — горячей и сытной. И наверняка того же требовало тело самого Цзинъи: пока зерно укореняется в нижнем даньтяне, еще не превратившись в синьшэн, ему потребуется очень много сил и энергии, и тянуть оно будет не обычную ци, а цзин — жизненную силу тела. Вот еще и поэтому Юаню следовало обратиться к Вэй-цзунчжу. Тот прошел все это на своем опыте, и мог помочь и подсказать там, где все отличалось от обычного формирования золотого ядра. Что ж, Юань был готов принять любое наказание. Только бы Учитель не волновался!       — А-И, — встретившись взглядом с возлюбленным — абсолютно явно нервничающим, даже, наверное, испуганным, Юань понял, что если назовет его полным именем — это будет ошибкой. Потому позвал так, как звал лишь в самые личные моменты их жизни.       — А-Юань. — Цзинъи отставил женлоны на стол, подал руку, помогая подойти. — Как ты?       — Буду в порядке, особенно когда поем.       Несмотря на то, что на обычную циновку для сидения Цзинъи подложил ему ещё и подушечку, одна мысль о том, чтобы сесть, отдалась болью пониже спины. Цзинъи явно понял всё по его лицу:       — Я вчера всё же перестарался.       — Не твоя вина, А-И, — хмыкнул Юань. — Только моя. Нужно было следить за собой, знал же прекрасно, что синьшэн скоро завершит формирование, и так опростоволосился…       Он осторожно опустился коленями на подушку. Если стоять так, то почти и не больно. Главное — почаще себе это повторять.       — Садись, я знаю, что ты и сам сейчас голоден, как Таоте. Какая стража?       — Заканчивается шестая, — Цзинъи тоже устроился на коленях, принялся выставлять миски и пиалы.       Удивительно, как они вообще смогли проснуться вовремя. Юань бы поспал еще, дня так три из постели не вылезая, только по нужде. О последнем, к слову, тоже не хотелось даже думать.       Еда оказалась очень недурна, и расправились с ней они с Цзинъи за считанные фэни. После завтрака вернуться в постель захотелось с удвоенной силой, но Юань заставил себя встать и осмотреть комнату на предмет того, не забыли ли они здесь чего ценного… Всё ценное, вроде гребней и кувшинчиков с маслом и мазью, оказалось надёжно спрятано, и задерживаться больше смысла не было.              Выйти из города оказалось отдельным испытанием: Юаню казалось, что сделай он лишнее движение — расколется на части. Очень хотелось повиснуть на Цзинъи, который шёл рядом и тревожно поглядывал на него, но по улицам уже сновали люди, и позволить себе этого Юань не мог. Ну, и остатки гордости не давали показать, что что-то не так. Но Бэйфан он призвал сразу же, едва миновали арку ворот. И опустил его едва ли не на чи от земли, махнув рукой на кусающий душу стыд.       Стыдно стало чуть позже, когда меч поднялся на чжан, и порыв ветра заставил покачнуться. С одеревеневшей от боли поясницей удержать равновесие… Он удержал, конечно. Только с помощью схватившего его за плечо Цзинъи.       — Юань?!       Юань выругался настолько грязно, насколько только смог. Не полегчало.       — Я не пройду эти пятнадцать ли… пешком… — опустив меч, он заставил себя сойти с него медленно и плавно, а не спрыгнуть, как привык. — Ты понесешь меня.       Пусть так, зато он мог теперь с чистой совестью применить обезболивающую печать и довериться рукам возлюбленного.              Цзинъи обнимал в полёте крепко и позволял расслабиться, облокотившись на себя спиной, так что Юань чуть было не задремал, благо лететь было всё же не очень долго, и он не успел. В Буцзинши же его ждало очередное испытание: нужно было дойти до лазарета, не дав никому понять, какого рода травмы их туда привели. Так что пришлось призвать всю оставшуюся силу воли и поблагодарить создателя обезболивающей печати — шаг, вроде бы, получился достаточно легким, чтобы на него не оглядывался с недоумением каждый встречный воин.       В лазарете же Юаня повели к Не-дайфу сразу, как взглянули — уж у лекарей Не-то взгляд на старательно скрываемые травмы был наметан. А конкретно насчет Юаня, кажется, было предписание, скорее всего, по договоренности с Вэй-цзунчжу. И все равно Юаню было безумно стыдно входить в просторный светлый кабинет и встречать взгляд Не Цюнлиня.       В глазах целителя, выдавая заклятье «истинного взора», светилась ци. Закрываться или делать что-то еще было бесполезно, и Юань просто поклонился, а после выпрямился и снял печать, позволяя целителю смотреть и видеть все.       — Вэй Чансинь. Сможешь пройти до палаты?       — Да, Не-дайфу.       Лицо загорелось сразу же, никакие самоуговоры не помогали. А ведь еще следовало как-то попросить целителя осмотреть Цзинъи и… не сообщать о произошедшем главам Лань!       Уговаривать на осмотр никого не пришлось: Не-дайфу сам подозвал ожидавшего рядом Цзинъи и прощупал пульс. Отпустил, велев ждать здесь, в целительском павильоне — и только тогда вошёл в палату следом за Юанем. Хмурясь, прощупал пульс и ему. Велел раздеваться — и самообладание Юаня дало трещину.       — Вэй Чан… Юань. Этот целитель видел на своем веку великое множество обнаженных тел в самых разных состояниях. Поверь, ничего нового или неожиданного я на тебе не увижу. И уж точно не стану осуждать вашу юношескую горячность.       Юань закрыл лицо руками, пробормотал:       — Простите, Не-дайфу. Я… Сейчас…       — Двери заперты, никто не войдет случайно, — улыбнулся ему целитель, выставляя из прихваченного в кабинете короба на столик у узкой койки плошки и флаконы. — И одной ци здесь не обойдется, ты и сам понимаешь.       — Да, Не-дайфу.       Юань утром уже успел бегло оценить себя: даже горный барс позавидовал бы тому количеству полноцветных, угрожающе-сине-багровых пятен, что красовались на его коже. Пожалуй, даже после своего недолгого плена в лапах безумца Лю Юань не был так разукрашен. Тогда все обошлось руками и одним, хоть и опоясывавшим все его тело кровоподтеком на половину груди и живот. Сняв с себя все вплоть до нижних штанов, Юань краем глаза проследил за почти бесстрастным лицом целителя. Почти — потому что в самом уголке губ притаилась мягкая улыбка.       — У тебя тонкая кожа, Юань. Это и хорошо — синяки сойдут быстрее.       Вскоре синяки и царапины оказались обработаны — ощущать на себе прикосновения чужих рук, пускай даже это были руки целителя, оказалось на диво неуютно! — а Юаню вручён флакончик с мазью. Дальше… Дальше Не-дайфу всё с той же мягкой улыбкой попросил его нагнуться. Юань почувствовал прилив удушающего стыда — но под спокойным укоризненным взглядом всё же сделал, что сказали. Но по ощущениям, простой осмотр был хуже, чем розги — тогда его не рассматривали!       — Юань, я сейчас использую ци. Это может быть болезненно, неприятно или непривычно. Мне нужно прикоснуться к тебе, — предупредил целитель.       Да-а, а Юань думал, что хуже уже быть не могло. А оказывается, еще как могло.       — Н-н-не-дайфу…       А вчера он не заикался и не мямлил. Какой стыд!       — Твой возлюбленный перестарался, Юань. И довольно сильно. Я не ошибусь, если предположу, что это был твой первый опыт в роли «младшего брата»?       Юань только сухо всхлипнул.       — Эйфория от обретения ядра сильно влияет на здравость рассудка. И если тебе несколько простительна… горячность, то от Лань Цзинъи я все же не ожидал того, что он поведется на все твои желания в такой момент, не заметив, что с тобой что-то не так. Мне казалось, между вами больше взаимопонимания, раз уж ты носишь его ленту.       — Он не!..       — Юань, я могу к тебе прикоснуться?       — Да, Не-дайфу.       Процедура обработки травм там была похожа на пытку — хотя и не в том смысле, что Юаню было больно, целитель Не действовал очень бережно. Но сам факт того, что кто-то кроме Цзинъи видел его зад так близко и что-то с ним делал, приводил в исступление. Так стыдно ему не было дома, когда он был не в состоянии даже самостоятельно помочиться. Когда все знакомые целители и даже сам Вэй-цзунчжу за ним ухаживали, протирали, перевязывали… Его ведь и там тоже касались, и ничего не мучило! Но сейчас… Когда Не-дайфу наконец с ним закончил и позволил одеться, Юань хотел провалиться в Диюй.       — Располагайся, — целитель повел рукой, — на ближайшие три дня эта палата — твоя. Или ты думал, все так быстро закончится?       Юань и надеяться не смел.       — Я сейчас осмотрю Лань Цзинъи, а потом вызову главу Вэй. Советую собраться с мыслями и приготовиться к беседе с ним.       — Этот ученик благодарит Не-дайфу за помощь, — Юань поклонился, отметив, что боль изрядно поутихла — вот что значит истинный целитель!       Что ж, от болезненного стыда лекарств еще не придумали, — подумал Юань, — его можно только пережить. И Не-дайфу был не прав — вины Цзинъи в том, что сейчас ему больно, не было. Скорей уж, это была его заслуга — то, что Юаню сейчас не было еще больнее. Лента на предплечье согревала и потихоньку успокаивала.              Чего Юань не ожидал — так это того, что не пройдет и стражи, как в палату войдет его Глава. Вэй-цзунчжу вообще-то был очень занятым человеком, и Юань это прекрасно знал. Его свободное время — зачастую, очень немногое — всегда отдавалось его семье, и это было правильно. Но уже который раз Вэй-цзунчжу… бросал все и спешил на помощь этому скудоумному ученику?       А от обращения Юань просто разревелся, опускаясь на колени и едва не приложившись лбом о пол. Потому что он ждал укоризненного «Вэй Чансинь», но прозвучало взволнованное:       — А-Юань!       И пусть его после ругали, стыдили, снова мучили осмотром, хорошо хоть не таким, как Не-дайфу, Главе Вэй было достаточно заклятья «истинного взора» и его собственной ци. Все это было таким неважным и далеким. Глава не сердился настолько, чтобы снова называть его учтивым именем. Глава пообещал, что ничего не скажет Учителю, потому что не настолько великая проблема, чтобы его волновать. И еще — глава вложил в его разум здравую мысль о том, что скрывать свершившееся от глав Лань — последнее дело, но — «Юань, чему тебя учит Хуалун-цзюнь!» — можно же просто сказать не всю правду. Юань ведь в самом деле лечил Цзинъи. И цзюнь-ци в самом деле ужасно липучая.       — Я вижу, ты все еще не в равновесии. Твой разум и чувства. Верно? — глава Вэй сел рядом с ним и ласково погладил по голове, ероша челку. — Ты опустошил синьшэн сразу после формирования, это нормально. Но сейчас тебе нужен полный покой. Я запрещаю Лань Цзинъи с тобой видеться на три дня — самое малое. И пока запрещаю приходить к тебе твоим друзьям. Проведи это время в медитации, отоспись и отъешься. Наставников я поставлю в известность сам.       Юань понимал, что это самое разумное решение. Но…       — Глава, можно я сам Цзинъи скажу?       Глава Вэй фыркнул, как большой кот, и выглянул за дверь. Отступил в сторону, пропуская пятнистого от волнения Цзинъи, но сам из палаты не вышел, явно считая, что за последние сутки наедине они и так провели времени достаточно.       — Всё в порядке, Цзинъи, — Юань даже не стал дожидаться вопроса. — Но мне запретили покидать лазарет на ближайшие трое суток. После образования ядра полезно уединение и медитации.       Цзинъи явно хотел подойти ближе, но покосился на разглядывавшего узор на ширме Главу Вэй — и не решился. Но суть уловил:       — Уединение?       — Да. Посещения на эти трое суток запрещены. Скажешь друзьям?       — Конечно. — Цзинъи невозможность видеться явно расстроила, но при главе Вэй он свои чувства выражать не стал.       Ещё несколько мяо они просто смотрели друг на друга, Цзинъи — переминаясь с ноги на ногу в нескольких шагах от постели, Юань — устроившись на ней и облокотившись о подушки. Глава Вэй явно понял, что стоять так они могут долго, и взял дело в свои руки:       — Цзинъи. Тебя я сейчас тоже осмотрю, но сперва закончу с Юанем.       Цзинъи понятливо поклонился и вышел. Вэй-цзунчжу снова обернулся к Юаню, повторил:       — Покой, медитации, сон. Это не наказание, Юань. Я не сержусь на тебя, и запрет — лишь тебе во благо. Вам обоим. Когда это случилось с нами — и я, и твой Учитель были гораздо старше, взрослее и уравновешеннее. И тем не менее, я провел в постели не один день, когда мое ядро завершило формирование, а Минфэн проходил весь процесс под моим руководством. У вас же все случилось слишком быстро, и я это понимаю. Потому — прошу, постарайся исполнить эти требования. Ты понял меня?       — Да, глава. — Юань почтительно склонил голову. Конечно, он понял! И действительно собирался исполнить всё, что его глава счёл нужным, он не враг сам себе.       — Хорошо. — Кажется, глава ему поверил — потому что ещё раз потрепал по волосам и улыбнулся. — Пойду и вправду гляну, как там дела у твоего облачного дракона.       Юань залился краской — но глава, к счастью, уже отвернулся от него и стремительно вышел. Ох, это будут долгие три дня. Но ведь это и вправду не наказание… Юань уткнулся носом в подушку, почему-то все равно чувствуя себя обиженным. Это всего лишь расшатанное равновесие говорило в нем. И хорошо, что его оставили одного — никто не видел, как он ревел, пока не уснул.       

***

      Зачем на уроки Наставницы ходили сяо Лань и Аи-цзе, Цин не понимала. То, что ей, безродной сироте, рассказывала Цзян Яньли, им уже давным-давно преподали. Но вот, ходили, слушали.       — У твоего ифу, А-Цин, к сожалению, не осталось никого из предков по материнской линии. И по отцовской тоже, и по линии приемных родителей — никого из старшего поколения, лишь я. Он не может обратиться с этим к старейшинам клана Вэнь, меж ними слишком дальнее кровное родство, хоть их поминальные таблички и стоят нынче в одном храме предков. Меж родителями моими и Вэй Усяня близкого кровного родства тоже не было, но был кровный ритуал между Цзян Ваньинем и Вэй Усянем. И, как единственная доступная родственница, сейчас я обучаю тебя четырем достоинствам, что должно соблюдать хорошей жене.       Цин старалась все это запомнить, а кое-что и записывала, отчаянно пытаясь держать спину ровно все отпущенное на урок время, не теребить рукава, не вздыхать, как буйвол из Ву на полную луну .       — Итак, что такое «Фужэнь дэ сы бао»? Первое — это фу дэ, добродетель жены, это то, с какой почтительностью она будет относиться к мужу и его семье, будет ли исполнять все предписанные традициями ритуалы почитания. Это мы с тобой уже разобрали, потому отвечай сейчас: если госпожа-мать мужа умерла, а отец жив, что должно сделать почтительной невесте на второй день после свадьбы?       Конечно, большей частью примеров, что они разбирали на этих уроках, служила семья Оуян, но не только. Наставница брала истории и из своей семьи, насколько могла понять Цин, и из семей друзей и знакомых, о которых было известно хоть что-то, не являвшееся слухами и вымыслом. И рассказывала в том числе и своей чжинюй, как ей следует поступать, войдя в семью мужа. Хотя иногда выходило смешно, к примеру, когда обсуждали ритуалы второго дня свадьбы. Изучившая — скорее, заучившая от первого до последнего иероглифа — то самое «Фужэнь дэ сы бао» Цин на прозвучавший вопрос оттарабанила:       — Встав рано, невестка моет голову, купается, ожидая встречи с родителями мужа. На рассвете цзань, увидев невестку, сообщает об этом свекру. Невестка, держа в руках поднос с ююбой, каштанами и вяленым мясом, ждет встречи. Цзань подносит вино ли невестке. Невестка приносит в жертву соус фухай, приносит в жертву вино ли — совершает надлежащий невестке ритуал. Свекор входит в покои ши, где невестка подносит специально приготовленную кабанятину, показывая женское послушание.       На пару мяо повисло молчание, потом Наставница вздохнула:       — А-Цин, я учу тебя не вколоть в волосы шпильки и принимать подобающие позы, а понимать, что и для чего нужно делать. Вот скажи, как отреагирует твой ифу на все, что тут было предписано сделать?       Цин потянулась потереть нос, спохватилась и уложила руку на колено, как подобало.       — Ну, если бы я вдруг пришла к ним с шифу на рассвете, да еще и после свадебного пира… Ифу, мне, может, за вино б и сказал спасибо, но за ранний подъем даже шифу бы не поблагодарил! Толку подрываться перед рассветом, кабанятину эту еще готовить, соус… Все равно ифу и шифу только к полудню из покоев выберутся. А к полудню молодая хозяйка уже должна будет не одну кабанятину подать, а хороший полный завтрак, потому что обед ифу, скорее всего, пропустит, занятый делами.       Аи рассмеялась:       — Цин-Цин, даже я не сказала бы лучше!       — Но это в Фэнхуан Во. В клане Вэй свой глава и свои порядки. А в Балин Оуян — свой, и порядки там совсем иные. Оуян — старый, большой и богатый клан. Глава Оуян Суйкунь жену своего наследника будет проверять на знание всех нюансов «Сы бао». И, скорее всего, никто из слуг не приготовит для нее ни соус, ни кабанятину. И подношение он будет принимать с видом величайшего одолжения.       Цин опустила взгляд на свои переплетенные пальцы. Она понимала, что Наставница хочет ей сказать. Хотела ли она уйти в чужой клан, где ее примут-то со скрипом, и то лишь в том случае, если Цзычжэнь не отступится и потребует в жены именно ее? Предложение о браке должно будет исходить именно от Оуян, ифу даже намекать главе Оуян не должен, иначе это будет расценено, как желание жабы отведать лебединого мяса. Пресветлая Гуаньинь, о чем она вообще думала? Какой еще брак? С кем? Кто же ему позволит-то…       Хотя Цзычжень, конечно, только на первый взгляд казался исключительно правильным юношей — те, кто действительно был из таких, к Цин и не подходили — и на своём, несомненно, настоять мог. Взять только этот глупый спор — Цин его и предложила-то лишь из хулиганского порыва, никак не ожидая, что сяоцзе Аи её поддержит. И когда Юань пришёл просить всё отменить — упёрлась лишь из принципа, просто желая сдаться последней и после иметь законный повод дразниться… И никак не ожидала, что закусит удила не только она. Если и в более серьезных вещах Наследник Оуян так упорен — он может и добиться позволения на брак.       Нет, сперва ей следовало задуматься, надо ли оно — все это — ей самой. Надо ли поощрять этого юношу, что с таким упорством в который раз пытался разрешить ей звать себя детским — и таким трогательно-нежным! — именем «Ле»? Пусть так и случилось, что спор с Аи-цзе она проиграла, и Оуян Цзычжэнь действительно трижды (на самом деле уже куда как больше раз) беседовал с ней, неумело, немного неуклюже и с большой долей стеснительности пытаясь понравиться, и сама Цин все же согласилась на эти уроки с Наставницей Яньли. Но — было ли хотя бы призрачное будущее у подобного союза?       Потому что Цин, конечно, было приятно, что на неё обратили внимание вот таким образом — чтобы делать неумелые, но очень искренние и красивые комплименты — даже если за фэнь перед тем она на глазах у всех сломала одному прилипале нос и после ругалась, как сапожник — и искать её глазами во время любых общих посиделок… Но даже выучись она сейчас, как быть правильной молодой госпожой — её саму это не изменит. Ну сколько она выдержит быть почтительной и кроткой супругой? Хотя бы и в глазах людей. А это ведь важно, как и сказала Наставница Яньли — к ней будут присматриваться со всей придирчивостью. И что увидят? Мало того, что достаточно только прилететь в Чуньцю и пройтись по рынку, чтобы узнать всё о её прошлых выходках, так она ещё и безродна, слаба как заклинательница, да и глаза её… Даже если Оуян Цзычженя всё это устраивало — его отец и сестры вряд ли найдут такую невестку благом. А жить во всеобщем неодобрении Цин не вынесет, вспылит в ответ — и прощай мир и семейная гармония…              Дальнейший урок задумавшаяся Цин слушала преступно невнимательно. Настолько, что Наставница это заметила и хотя перед подругами и не стала её стыдить, но задержаться после попросила. Цин заранее опустила голову, готовясь извиняться — ни один наставник не любит, когда ученик пропускает науку, тем более ту, о которой сам просил, мимо ушей.       Вместо ожидаемой отповеди — как и всё в исполнении наставницы, мягкой и ласковой, но от того лишь еще более тягостной — госпожа Не усадила её обратно и сама присела рядом. Смерила задумчивым взглядом дальнюю стену павильона — Цин на всякий случай тоже посмотрела туда, но ничего интересного не нашла.       — До того, как выйти замуж за Не Минцзюэ, я была помолвлена с совершенно другим человеком. Более того, я была искренне и глубоко в него влюблена.       Цин вытаращила глаза. Представить это было сложно: одного взгляда на господина и госпожу Не было достаточно, чтобы понять, что это пара, благословлённая Небесами! Более того — Цин об этом ни разу не слышала, а такое большое дело, как разорванная помолвка любимой сестры главы Вэй, обязательно должно было всплыть хоть раз за то время, что она в клане.       Цзян Яньли, тем временем, продолжила:       — Эту историю не любят бередить, — голос Цзян Яньли звучал настолько печально, что Цин пронзило пониманием, как молнией: война! Должно быть, первый жених тогда ещё девы Цзян погиб на войне: говорили, в Юньмэне тогда почти не осталось мужчин… Следующие слова госпожи разбили эту догадку вдребезги:       — В конце концов, разорвав эту помолвку, я презрела волю моей покойной матушки, что желала породниться со своей лучшей подругой, соединив судьбы их детей. Более того, расторжение такой помолвки — громкое дело, и если бы не война — её обсуждала бы вся Цзянху. Что не пошло бы на пользу ни бывшему жениху, учитывая репутацию его отца, ни отвергнутой невесте-перестарку. И тем более неудобно то, что бывшего жениха я теперь всё равно называю роднёй по братьям — в таком случае о расторгнутой помолвке действительно стоит забыть, как о неудачной шутке.       — Наставница, — Цин даже подалась вперед, сжав ладони, — неужели вы были помолвлены с главой Лань?       К ее изумлению Цзян Яньли рассмеялась, звонко, словно девчонка:       — Ох, нет, Пресветлая Гуаньинь меня уберегла от подобного! Думаю, если бы это был тогда еще Наследник Лань — разорвать помолвку не позволили бы в первую очередь ему. Нет, девочка, это был теперешний глава Цзинь. Наши матери были соученицами в клане Юй, кажется, госпожа Цзинь даже считалась яннюй главы Юй. И еще даже до собственного замужества они договорились породниться подушечками пальцев. Так вышло, что я родилась первой, я ведь старше главы Цзинь на три года. Но даже это не остановило матушку и госпожу Цзинь. Но это не так важно, А-Цин. Важнее другое. После разрыва помолвки, да еще и по инициативе Цзинь Цзысюаня, встретившего деву, которую он действительно полюбил, хоть у меня и не было слишком много времени на сожаления по этому поводу, особенно пока шла война, я все равно иногда страдала. Думала: должно быть, она намного красивее меня, умнее, сильнее. Смелее, ведь ее отправили в лагерь перевоспитания, а меня, никчемную, оставили дома. Думала: а если бы я тоже отправилась туда, может быть, все повернулось бы так, что он увидел, какая я? И снова одергивала себя: а какая? Что я умею такого, что помогло бы им тогда выжить? Ах, А-Цин, в то время мне уже многие и многие говорили, какая я есть, особенно братья, но верила я почему-то лишь в слова матушки, а матушка… Она была мной разочарована почти всегда.       Цин не могла поверить, что такой дочерью, как Цзян Яньли, можно было разочароваться. Кого тогда надеялась родить старая госпожа Цзян, саму Пресветлую Гуаньинь?       По смеху Наставницы Цин поняла, что опять не уследила за языком. Спешно прикрыла свой болтливый рот ладонью, почувствовав, как стремительно краснеет.       — Матушка мечтала о дочери, похожей на неё саму. Той, которая будет сопровождать её на ночные охоты, унаследует Цзыдянь и выйдет замуж, принеся почёт клану. Я же уродилась похожей и нравом, и лицом на отца, тренировкам предпочитала готовку, ночным охотам — вышивание, а избранный жених воротил от меня нос.       — Да я бы ему!.. — не сдержалась Цин снова. — Ой, простите, Наставница.       Ответом ей снова был смех.       — Ты говоришь, как мои братья. Точь-в-точь, А-Цин. Теперь я еще больше верю в то, что А-Сянь не ошибся, назвав тебя своей яннюй.       Цин снова потеплела щеками, на этот раз — от удовольствия. Раз даже госпожа Не признаёт её достойной зваться яннюй главы Вэй, значит, Цин и вправду не стоит обращать внимание на слова всяческих злопыхателей! Наставница перемены в её лице тоже заметила, ласково улыбнулась:       — Так и держись, А-Цин. Гордись тем, кто ты есть, не принижая себя, но и не забывая стремиться к большему. Даже если наши уроки так тебе и не пригодятся сейчас, в конце концов, как показывает мой случай, даже помолвка — это ещё не императорский приговор с нефритовой печатью, что уж говорить о простой симпатии, возможно, они сослужат тебе службу в другой раз. Я почти всю жизнь готовилась стать госпожой другого клана только для того, чтобы остаться увядшим и не давшим плодов цветком в отчем доме… Так мне казалось после разрыва помолвки с Цзинь Цзысюанем. — Она пожала плечами и слегка мечтательно улыбнулась: — Но в итоге я всё же стала госпожой Великого Ордена, хотя совсем того не ожидала. Ты тоже найдёшь своё место в мире, хотя путь к нему может быть очень извилист.              Цин очень хотела спросить, как же так вышло в итоге? Как смогли встретиться Не Минцзюэ и Цзян Яньли, в какой момент они полюбили друг друга? Ведь было яснее ясного видно, что глава Не своей драгоценной супруге готов поклоняться, как аватаре самой Гуаньинь, а она отвечает ему полной взаимностью. Помявшись, она стиснула руки на коленях и все-таки выпалила, зажмурившись:       — Наставница, а как?.. Как вы с Не-цзунчжу?.. — продолжить ей не хватило запала, и Цин замолчала, опустив голову.       Цзян Яньли с полфэня ждала, пока она продолжит, но не дождалась, предположила сама:       — Как мы познакомились?       Цин только закивала, как игрушка-болванчик.       — Это забавная история, — глаза Наставницы слегка затуманились, а на губах снова появилась нежная улыбка. — В нашем знакомстве виновны Не Хуайсан, Не Цюнлинь и Вэнь Цин. Это был их коварный заговор. Сестрица Цин очень хотела для меня хорошего мужа и счастья, а младшие братья Минцзюэ — поскорее женить старшего. Причем, ему они об этом ничего не сказали, а меня всего лишь попросили «посмотреть на одного хорошего мужчину, погибающего без женской руки».       Звучало… и вправду весело.       — И-и… И вы посмотрели.       — Посмотрела. А он на меня — нет. Это было обидно, хотя и меньше, чем разорванная помолвка.       Цин отважилась поднять голову. Как это — не посмотрел? Каждый раз, как Глава Не оказывался рядом с Наставницей, он тут же находил её глазами — и не отводил взгляд, пока того не требовали дела, и Цин представить себе не могла, что когда-то он мог просто равнодушно отвернуться от неё.       — Не веришь? — рассмеялась Наставница. — А зря. В первый день Совета — а мы с Ваньинем именно на Совет тогда и прилетели — он только буркнул А-Линю, чтоб тот обо мне позаботился, и все. Ему, занятому и важному, было не до какой-то пигалицы, что едва дотягивалась до его плеча. Кажется, он тогда даже не рассмотрел меня вовсе. Сяо Лань зря страдает о своем росте — уж ее-то никто не пропустит. Это нам, лотосовым зернышкам, стоит страдать, ведь для того, кто привык видеть мир свысока, заметить что-то — кого-то! — внизу сложно.       — Но как же тогда?..       — А вот за это следует благодарить моего диди. Хотя я тогда хотела не поблагодарить, а покусать. Этот… хитрый лун… от моего имени вызвал Не-цзунчжу на поединок на лентах. Вы ведь видели, верно?       Поединки на лентах Цин и вправду уже видела — и в исполнении развлекающихся воинов, и в качестве тренировки учеников. Легко было представить Наставницу, легкими движениями тешаня завязывающую тонкий шёлк в узлы. И главу Не — тоже. Должно быть, занимательное было зрелище — не хуже того, что их компания видела на Дунчжи…       Цин тряхнула головой, отгоняя неуместное воспоминание.       — И вы сражались с главой Не?       — И победила. — Наставница изящно склонила голову, словно давняя победа до сих пор была её гордостью. — Успела даже пожалеть, что победила — мало какой мужчина стерпит, что женщина может хоть в чём-то быть лучше него… Но не глава Не. Он, кажется, увидел меня именно тогда.       Цин покусала губу и все-таки решилась:       — Наставница, а как вы это поняли? Ну, что он вас увидел?       Ей хотелось понять и самой: а когда Оуян Цзычжэнь увидел ее? И… увидел ли он именно ее, а не какой-то образ, нарисованный его воображением.       — А я и не поняла. Не тогда, А-Цин. Лишь несколько месяцев спустя, когда открыла подарок на помолвку.       — Подарок?       Цзян Яньли подняла руку и вынула из прически шпильку, на которую Цин не раз уже заглядывалась, восхищаясь изысканной красотой цзыцзинового лотоса.       — Вот этот подарок. Когда я увидела этот лотос, я поняла, что он действительно видел меня — и на прогулке к водопадам, и после. Я ведь попросила тогда свой выигрыш — отвести меня к Ступеням Дракона. И там, на водопаде, Минцзюэ случайно нашел занорыш с кристаллами цзыцзина. Именно их он пустил на эту шпильку. И сам, своими руками, рисовал ее, прежде чем заказать у мастера. Ты представляешь Не-цзунчжу, что рисует цветы, А-Цин?       Цин хихикнула и покачала головой: картина вырисовывалась настолько нелепая и уморительная, что поверить в её реальность было сложно. Но вот она — шпилька, а значит — рисовал же!       Наставница тоже улыбнулась:       — Правильно смеёшься. Мой супруг не очень хорош в том, что касается изящных искусств, и когда приходится иметь с ними дело — подходит к нему, словно к битве с превосходящим противником. Когда все обязанности главы, что хоть как-то их касались, ему удалось переложить на наши с Сан-ди плечи, он был счастлив.       Слово «обязанности» вновь всколыхнуло недавние мысли. Цин куснула губу.       — Наставница… А какие вообще обязанности у супруги Главы ордена? Ну, кроме тех, что и у любой супруги?       — О, птенчик, их на самом деле достаточно много, запомнишь, или лучше записать?       Цин мотнула головой: лучше запомнит, а то покуда тушь разотрет, покуда, высунув язык, будет корпеть над каждым иероглифом… Нет уж.       — Тогда слушай. Как и любая супруга, жена Главы ордена — тот человек, которому дают полный отчет о ведении хозяйственных дел резиденции. Если быт налажен, нет ничего трудного в том, чтобы поддерживать его в порядке, но всегда будут малые или большие изменения, к примеру, появятся новые лекарства для лазарета или вырастут цены на товары. В разных орденах дела именно клановой силы, то есть, обеспечение новобранцев формой и всем остальным, ведутся по разному. Иногда это также забота супруги Главы, как в Юньмэн Цзян, иногда этим занимается чжушоу главы, как у нас, но отчеты о тратах и списки необходимого все равно стекаются ко мне.       Еще есть огромная статья дел — благотворительность. Если у ордена под контролем имеются какие-то лечебницы, школы, монастыри — всем этим безусловно заведует супруга Главы. Ей решать, какая часть дохода, выделенная на эти нужды, куда будет потрачена. Сюда же относится пенсион для вдов и сирот. Не все ордена выделяют для этого деньги, далеко не все. В малых это, скорее всего, не практикуется, но все великие, насколько мне известно, поддерживают семьи погибших во время несения службы адептов.       Наем слуг, проверка благонадежности и здоровья, навыков и уровня мастерства — это также дело госпожи клана. И немалое дело, А-Цин. Иногда от наблюдательности и компетентности госпожи зависит жизнь и здоровье членов клана.       Во внешнюю политику госпожа клана не суется, а вот во внутриорденскую — иногда приходится. Очень многого можно добиться, общаясь не с мужчинами, а с их женами или наложницами. Слушать соловья ночью всегда слаще, нежели слушать ворона днем. Ты удивишься, но на самом деле в заклинательских кланах женщины зачастую обладают большей властью, нежели мужчины.              Голова от всего услышанного шла кругом. Это же получается, что супруга Главы — это как второй Глава! Цин сомневалась, что сможет не сломаться под весом подобной ноши — она и как вынести бытие просто супруги пока не очень понимала.       — Я не смогу… — вырвалось едва заметно, но Наставница всё равно услышала.       — Путь в тысячу ли начинается с шага. Ты ведь и сама знаешь это, А-Цин. Да, придётся тяжело — тем более что у Оуян нет сейчас Госпожи, и её обязанности, скорее всего, взяли на себя Глава и его помощники, и ввести тебя в курс дел и помочь поначалу будет некому… Но ты упорный птенец, Шуайи. — Цин покраснела от прозвища — а она-то думала, что его лишь в Чуньцю Вэй знают! — Тем более что ты всегда сможешь спросить совета у меня или Лилянь-по — она заведует делами такого рода у вас в Чуньцю.       А ведь верно, у ифу был только его супруг, и вряд ли он занимался женскими делами. Цзян Минфэн в основном заведовал обучением адептов, обеспечением ночных охот и вроде бы денежными вопросами. На ифу, насколько знала Цин, была вся политика, артефактные и шелковые мастерские, все, что касалось дел целителей, а еще он умудрялся и на те же ночные охоты ходить, и с учениками заниматься, и лечить кого-то, с кем не справились целители с обычной ци, и изобретать что-то в собственной мастерской… Что же, значит, ей предстоит намного плотнее пообщаться с Лилянь-по, когда вернется с обучения.       — Уже не так страшно, птенчик? — улыбнулась ей Наставница. — Ну, а пока ты еще на моем попечении, я сама буду тебя обучать, чему успею. Готова?       Даже если это значило еще больше времени проводить на занятиях? И… в самом деле, действительно ли ей это было нужно?       — Наставница… Вы считаете, что оно все мне в самом деле пригодится? Мне кажется, что я считаю перья феникса, поющего на персиковом дереве в Западном царстве!       Госпожа Не смерила её задумчивым взглядом.       — Как я уже говорила, любое знание может пригодиться в жизни, не одним образом, так иным. И в конце концов только ты можешь решить, достойно ли это знание того, чтобы тратить время на его усвоение.       — Я не знаю! — этот возглас получился почти отчаянным. — Я не знаю, что мне делать — и вообще стоит ли оно того… Оуян Цзычжэнь — он, конечно, милый и добрый, и я ему, кажется, нравлюсь… Но…       Наставница ободряюще положила руку ей на плечо, побуждая продолжить, и Цин не стала сдерживаться:       — Но ему точно нравлюсь я, а не то, что он там себе напридумывал? Про счастливое семейство и добродетельную супругу, как во всех тех нудных рассказах из наставлений девам, про которые сяоцзэ Аи рассказывала? И это сейчас я ему по душе, а если надоем? А если я его отцу и сёстрам не понравлюсь?! — она говорила взахлёб, почти плача, выплёскивая в едином порыве все страхи и сомнения.       Наставница на это только покачала головой, обнимая ее и прижимая к плечу, как это изредка делал сам ифу.       — А-Цин, не надкусив локву, ты не узнаешь, сладка ли она. Если бояться — страх укоренится и прорастет в тебе, и выкорчевать его будет тяжело. Здесь и сейчас, под моим присмотром, позволь себе — и ему тоже — сблизиться. Ну, хотя бы прими его просьбу называть его по имени-мин. Позволь ему узнать тебя ближе, не прячься под маску добродетельной девы. И если он окажется не таким хорошим, как показался вначале… Ну что ж, найдем тебе когда-нибудь другого мужа. Да хоть и из Не, уж их ни твой характер, ни острый язычок, ни боевитость не испугают, только обрадуют. Но все же дай сперва шанс молодому господину Оуян. Хорошо? — Наставница вынула из рукава платок и принялась вытирать Цин щеки.       Цин ещё пошмыгала носом, потом спохватилась — достала собственный платок, утерлась насколько могла. Ах, хороша невеста и будущая госпожа, с красным носом и опухшими глазами, увидь её Оуян Цзычжэнь такой — точно бы передумал!       — Хорошо. Хорошо, Наставница, я дам Оу… А-Ле шанс.       

***

      После Дунчжи и наказания наследника Лань компания друзей, к которой сам для себя незаметно прибился Цзычжэнь, затихла. И если про молодых господ Лань, Вэй и Цзян и так всё было понятно: Вэй Чансинь всё свободное время занимался лечением друга, а Цзян Цяочжань никогда ни во что по своей воле на памяти Цзычжэня и не ввязывался, то вот от Вэй Цин и Цзян Аи он тишины не ожидал. Особенно от Вэй Цин. Она, даже несмотря на загруженность на занятиях, всегда умудрялась выкроить время, чтобы провести шичэнь в компании веселящихся адептов Не, послоняться по крепости или выйти в город… Сейчас даже она ходила задумчивая и сдержанная, словно сама не своя.       Цзычжэнь заподозрил бы, что это из-за того дурацкого спора... Ох, пожалеть о своём решении участвовать и о том, что не поддержал тогда Вэй-сюна в его просьбе всё отменить ему мешала лишь гордость! Но не похоже — вот как раз если речь заходила случайно о споре, Вэй Цин сразу заметно оживлялась и начинала привычно ехидничать, поторапливая Лань-сюна с выздоровлением. Так что — нет, это Цзычжэня грыз стыд, никак не её.       Он даже осмелился спросить у молодой госпожи Цзян, что может тревожить её подругу, на что получил странный взгляд и расплывчатый ответ, что им с Вэй Цин назначили дополнительные занятия, вот и устают больше обычного. Пришлось отступить.       Хотя почаще бывать подле Вэй Цин он всё равно старался — и присмотреть, и просто, потому что хотелось. И в один из дней, когда он как раз поджидал её после этих дополнительных занятий, прежде чем пойти играть в вэйци — иногда дева Вэй соглашалась сопроводить его туда, — его опасения окупились.       У Цзычжэня было три младших сестры, так что он прекрасно знал, как отличить деву уставшую от девы слегка опечаленной, а деву, резавшую лук — от девы, плакавшей, потому что её расстроили. И это явно был последний случай: глаза и нос девы Вэй покраснели и припухли, а вечно приподнятые в насмешливой улыбке уголки губ печально опустились. Она шла неторопливо, слегка сгорбившись и глядя в землю, хотя обычно имела привычку держать голову высоко и ходить стремительно, словно порыв ветра.       Учитывая то, что Вэй-сюн как раз вчерашним утром загремел в лазарет… Внутри Цзычжэня вскипела пока еще контролируемая ярость: неужели кто-то осмелился в отсутствие старшего ученика Вэй обидеть его шимэй? Несомненно, если это так, то Вэй Чансинь, выйдя из лазарета, и сам устроит обидчику «веселую жизнь» — каким бы рассудительным и спокойным этот юноша ни казался, Цзычжэнь ни на миг не забывал, что в его крови таится вэньское пламя. Но что он будет за друг, если станет полагаться в таком лишь на Вэй-сюна, а сам пройдет мимо? Как он сам себя будет принимать, если позволит кому-то безнаказанно, хоть и временно, обидеть ту, что стала его лунным светом?!       Цзычжэнь шагнул в ее сторону, окликая:       — Молодая госпожа Вэй! — и лишь дождавшись, когда она поднимет голову, чтобы увидеть его, подошел ближе, уже тише спросил: — Кто вас посмел обидеть, молодая госпожа Вэй?       Рука сама собой легла на рукоять меча.       — Ваш шисюн пока еще в лазарете, не сомневаюсь, он покарал бы вашего обидчика сам, но позвольте мне сделать это за него.       Дева Вэй, когда он окликнул её, посмотрела на него почти испуганно. Но после выпрямилась, привычно гордо задрала нос:       — Молодому господину Оуян не о чем беспокоиться, эта Вэй и сама способна позаботиться о любом, кто её заденет! И шисюна беспокоить тоже не стоит.       Цзычжэнь упрямо нахмурился:       — Но молодая госпожа расстроена, и не дело оставлять того, кто её расстроил, безнаказанным.       Дева Вэй устало вздохнула, слегка закатила глаза, словно спрашивая у небес: «За что мне это?» и махнула рукой:       — Меня расстроила собственная глупость, и против неё молодой господин Оуян силы не имеет. — Расчётливо прищурилась: — Зато молодой господин Оуян имеет силу развеять мою печаль.       Цзычжэнь приосанился:       — Всё, что пожелает молодая госпожа!       — Проводите меня завтра в город, молодой господин Оуян. Я слышала, приехали бродячие артисты — и неплохие. Всё какое-никакое развлечение.       — Как скажет молодая госпожа! — Цзычжэнь склонил голову, надеясь скрыть радостный румянец: на такую удачу, как совместная прогулка в город — и только они вдвоем! — он и не рассчитывал!       — Хорошо. Тогда встретимся завтра после занятий у ворот… А-Ле.       Вэй Цин гордо кивнула на прощание и ушла — уже привычным стремительным шагом. А Цзычжэнь остался стоять, где стоял, в полной растерянности: сегодня его осыпали столькими милостями, что закрадывалась опаска, ведь за них придётся расплачиваться... Впрочем, вот об этом Цзычжэнь точно сожалеть не будет.              Но если уж неожиданности начали сыпаться на тебя, словно персики из прохудившегося мешка воришки Сунь Укуна, то они не перестанут, покуда не высыпятся все — или не закончится день. Сколько Цзычжэнь простоял, он не знал, вряд ли больше пары цзы, но голос окликнувшего его наставника… — ах, нет, вот именно сейчас, судя по богатой меховой накидке и алому, в изысканной вышивке, пао под ней, не наставника Не Хуайсана, а Верховного Заклинателя! — стал очередной неожиданностью.       — Наследник Оуян, какая счастливая случайность, — мягко промурлыкал самый влиятельный человек Цзянху, приближаясь к остолбеневшему Цзычжэню. — Я как раз хотел с вами побеседовать.       Цзычжэнь поклонился, осоловело пытаясь сообразить: о чём с ним мог хотеть побеседовать сам Верховный Заклинатель? Вроде на занятиях у Наставника к нему нареканий не было…       — Эта беседа будет честью для этого Оуян.       — Хорошо, хорошо! — Не Хуайсан подхватил его под руку, неторопливо повёл куда-то, продолжая говорить: — Ах, молодой господин Оуян, мои милые племянницы так много говорили о своих друзьях! И о вас в том числе. А я всё никак не находил случая побеседовать с так впечатлившим их молодым человеком иначе, чем как со своим учеником — досадное упущение, не так ли?       — Если так считает господин Не… — Цзычжэнь растерянно моргнул. Говорили о нём? Не Хуайсану? Он, Оуян Цзычжэнь — кого-то впечатлил?       — Несомненно считаю, не стоит принижать собственные таланты, молодой господин Оуян! Вы юноша с ясным разумом и чистым сердцем, знакомство с таким станет честью для любого. Но вы ещё и упорны в труде и не отступаете перед трудностями.       Цзычжэнь краснел от непривычной похвалы: на занятиях Наставник Не вёл себя гораздо сдержаннее, не одаряя учеников столь цветистыми речами. Не Хуайсан продолжал:       — К тому же мне поведали, что у вас неплохой вкус в литературе и живописи, особенно в веерах… Признаться, веера — моя слабость. А здесь, в Цинхэ — увы! — моё увлечение мало кто разделяет. Разве что уважаемая невестка — у неё безупречный вкус, — но иногда всё же хочется послушать свежее мнение.       Цзычжэнь немного понимал в веерах. Нельзя было иметь трех сестер и ничего не понимать в искусстве росписи и тонкостях использования стихов. Но он-то точно не был таким ценителем, каким слыл Верховный Заклинатель. Так что лишь растерянно кивнул, спохватился и ответил:       — К-конечно, этот Оуян…       Как будто Не Хуайсану был нужен его ответ! Его уже вели в библиотеку, по пути рассказывая о новом чудесном приобретении — присланном из самого Дунъина тешане прошлого века, с гербом правившей тогда династии и занимательной историей, кого, когда и каким приёмом этим тешанем убили. И стихами в тему.       Со стихов перешли на поэмы — Цзычжэнь, глядя на тешань, ощетинившийся сквозь потрепанную бумагу хищными стальными спицами, даже смог вспомнить что-то подходящее, про доблесть и коварство, — а от поэм к театру.       Здесь Цзычжэнь встрепенулся. Театр! Ему ещё завтра сопровождать Вэй Цин в театр!       — А… Господин Не…       Не Хуайсан заинтересованно склонил голову:       — Вы что-то хотели спросить, молодой господин Оуян?       — Да, да. Мне сказали, завтра в городе будут ставить пьесу… Скажите, вы не слышали, что это будет?       — Ах, завтра? — Не Хуайсан мечтательно улыбнулся. — Легенда о Белой Змее. Классика, но как по-разному её можно преподнести! Две самые частые версии: о демонице — коварной соблазнительнице, что из своего эгоизма подвергла честного юношу опасности нахождения рядом с нею и получила по заслугам, и та, где Белую Змею представляют лишь несчастным созданием, слишком далеким от коварства человеческого мира и поплатившимся за свою наивность. А вам какая версия ближе, молодой господин Оуян? — Не Хуайсан прищурился.       Цзычжэня пробрало непроизвольной дрожью, будто тот самый дунъинский тешань Верховный Заклинатель сейчас не рассеянно крутил в руках, а приставил к его горлу.       — Ну… — он сглотнул. — Мне всегда казалось, что та версия, где Змею обвиняют только на основании её природы, слишком мрачная. Она ведь никому не хотела зла. И следила за тем, чтобы не навредить своему возлюбленному и его друзьям. Так за что же её подвергли вечному заточению?       Губы Не Хуайсана мягко изогнулись. Тешань в его руках раскрылся с тихим звяком, и он обмахнулся им, как обыкновенным веером.       — Ах, наши мнения с молодым господином Оуян сходятся. Я тоже не считаю, что история закончилась справедливо. Скажите, молодой господин Оуян, как вы думаете, могла ли она закончиться по-другому? Например, если бы Сюй Сянь защищал свою возлюбленную до последнего вздоха, отступил бы монах, уверившись, что то горе, что может — возможно! — принести Змея — меньше того, что он сам сотворит, пройдя до конца?       — Не знаю. Но будь я на месте Сюй Сяня — я бы попытался, — твердо сказал Цзычжэнь.