或許全部 - ВОЗМОЖНО ВСЕ

      Цзинъи смог выдохнуть, только когда белые шатры ставки Гусу Лань — пускай, как и все другие в этот раз, разбросанные по территории всего лагеря, а не кучковавшиеся вместе, и всё равно выделявшиеся на общем фоне словно отглаженной тканью и выметенной землёй вокруг — скрылись за горизонтом.       Нет, родители ничего ему не сказали, кроме совершенно ожидаемых экзамена — читай допроса — и последовавших за ним наставлений, но как известно — вина тревожит сердце! Цзинъи, как это случается со многими, хранящими тайну, испытывал едва преодолимое желание ею поделиться. Особенно после того, как отец ясно дал понять, что всё-таки скучал по Цзинъи, а папа ещё и намекнул, что любимый сын мог бы и почаще писать, чтобы они не были вынуждены выискивать зерна правды среди плевел чужой зависти.       И вот здесь Цзинъи струхнул. Потому что он, честно сказать, про Лань Чжочэна подзабыл: последнее время они с Цзинъи вежливо друг друга игнорировали, и это конечно не делало ему чести, как будущему главе — но ведь и отец не со всеми своими старейшинами ладил! А Лань Чжочэн про него, оказывается, не только не забыл, но еще и доносы строчил! А уж когда Цзинъи осторожно выспросил, о чем же таком им писали чужая зависть и злоба, сердце у него окончательно дрогнуло, и счастье, что выдержал характер и не позволил ему сразу же во всем признаться. А еще счастье, что Лань Чжочэн, по всей видимости, больше слушал на дорогах и болтал на тропах, так что решил, что он, Наследник Лань, с момента обучения приглашенных учеников в Юньшэне близко сошелся с молодой госпожой Цзян и после нескольких месяцев разлуки вновь стал волочиться за нею, и только постоянно находящиеся рядом с ним друзья девы Цзян удерживали его от того, чтобы собрать облака и дожди горы У. Цзинъи с возмущением — совершенно искренним, что и отец, и папа явно поняли, — опроверг эти мерзкие домыслы, уверив, что ни в коем случае не намерен переходить дорогу своему старшему другу и жениху молодой госпожи Цзян, и прекрасную деву Цзян считает тоже лишь другом и отличным боевым товарищем, и никем иным. Кажется, его праведное негодование, пусть и несколько чрезмерное — пришлось просить у родителей прощения за брань, — все же пошло в его оправдание. Или ему так показалось? Разговор о его мнимых и реальных прегрешениях был временно закрыт. Цзинъи не сомневался, что это лишь от нехватки времени. Дома из него вынут сердце, печень и селезенку. Но до дома было ещё далеко, и Цзинъи не собирался терять время.       День прибытия в Буцзинши многие отвели себе на отдых. Цзян Цяо, например, совершенно демонстративно вытянулся на постели и заложил руки за голову, показывая, что с места его сможет сдвинуть разве что пожар. Цзинъи же не желал отдыхать — по крайней мере в одиночестве — и позвал Юаня «на тренировочное поле». Цзян Цяо закатил глаза и отвернулся, прочие соседи посмотрели на него, как на одержимого, но Юань пошёл.       До поля они, конечно, не дошли — и даже не собирались, — но «тренировка» выдалась знатная. Вылезать из уютной — самим наличием в ней Юаня — постели совершенно не хотелось, а сон накатывал неумолимой волной, но Цзинъи ещё хотел поговорить:       — А-Юань. Когда нас приедут забирать, я хочу попросить у главы Вэй доступ к Зеленой галерее, чтобы навещать тебя. Хотя бы пока не поговорю с родителями. — Всё это Цзинъи говорил куда-то в теплое плечо, раздумывая, стоит ли бороться с желанием слегка его цапнуть — или у них ещё есть время.       — Глава наверняка тебе не откажет, — так же сонно, но явно перебарывая себя, пробормотал куда-то в его волосы Юань. — Он уже давно все про нас знает. Только готовься к серьезному разговору, когда решишься. Уж насколько я знаю своего да-цзунчжу, этот разговор тебя не минует. А-И, — теплый смешок взъерошил волосы на макушке, — ты или кусай уже, или перестань к моему плечу примеряться, щекотно же.       Цзинъи, конечно, укусил. И ещё раз. И в казармы пришлось бежать, на ходу поправляя воротники, и радоваться, что соседям, уставшим с дороги, до них не было никакого дела. Зато спалось Цзинъи сладко, и даже ожидание разноса от наставников с утра не мучило.       А разнос был ого-го! Командиры пятерок, видимо, писали отчеты не только за себя — что, в общем-то, было ожидаемо — и Цзинъи со товарищи досталось в том числе и за то, что в собственных отчётах они постарались обойти вниманием. Некоторое облегчение — хотя и не дело так думать праведному мужу — приносило лишь то, что их с командой глупости были в этот раз не самыми выдающимися.       Оставшиеся недели учебы пролетели быстро и почти расслабленно — особенно в сравнении с теми, что были наполнены подготовкой к охоте. Разве что Хуалун-цзюнь сначала заставил их крепко подумать над политической подоплёкой прошедшей охоты и оставшееся время гонял их так, будто главами им становиться уже завтра. А Цзинъи тянул Юаня в их сарайчик так часто, словно ему предстояло жить одними воспоминаниями следующие лет десять.       — Завтра, в последний ваш день в Буцзинши, занятий не будет, — объявили им, и несмотря на то, что каждый ученик уже считал дни до конца обучения, это все равно прозвучало внезапно.       Им пообещали прощальный пир, но не такой, как принято в иных орденах и кланах, а истинно цинхийский: огромный костер, ямы с углями, над которыми ученики сами смогут поджарить себе все, что пожелают, старшие специально к этому дню набили в окрестных лесах и горах дичи, крестьяне привезли свежую горную форель и змей, про обычную оленину и баранину можно было и не думать. Глава Не даже расщедрился на целый кувшин в пять доу вина, хоть и не того самого ужасного молочного байцзю, но пять доу — это пять доу. Цзинъи заранее пообещал себе, что пить не станет, иначе позора прямо перед прилетом родителей не оберется.       То, что кроме костра будут еще и пляски на барабанах, которые устраивались далеко не в каждый праздник, и состязания с лентами, и на шелковых платках, и просто на кулаках и поясах, подразумевалось само собой.       А вот после этого праздника в Буцзинши соберутся все главы, чьи наследники и наследницы учились в этот год в твердыне Не, выслушают об успехах своих чад, поговорят с наставниками. И заберут учеников по домам, давая древней крепости и ее обитателям некоторый отдых от чужаков.       Признаться, Цзинъи ждал родителей с трепетом. Одно дело, когда его самого допросили с пристрастием об успехах — и совсем иное, когда об этом же будут говорить наставники, которые ни о чем не умолчат и все промахи и трудности распишут каллиграфией в свиток. Именно затем ведь и затевалось все это двойное обучение — у разных кланов были разные мастера и свои подходы, что не увидели в Гусу, могли разглядеть в Цинхэ.       Но еще больше Цзинъи просто не желал уезжать оттуда, где был так счастлив. Хотя и понимал, что теперь все будет зависеть от него, от его смелости и хитрости, от того, сумеет ли он применить выученные у Хуалун-цзюня уроки и убедить родителей. И ему было заранее страшно не справиться, не суметь, несмотря на то что его возлюбленный, словно заклятье, твердил ему девиз своего клана: «Возможно все!».       

***

      Голова у Цзинъи после вчерашней пирушки гудела изрядно; хорошо хоть удержался и не пригубил вина, хотя соблазн — в лице улыбчивого А-Юаня, задумчиво катающего в руках чашу — был велик. Хотя и попробовал всё же: с губ возлюбленного оно казалось на диво сладким. И возможно, всё же достаточно пьянило: Цзинъи едва хватило самообладания не утащить зацелованного за ближайшим углом Юаня ещё дальше от общего веселья и не продолжить начатое… Зато способ отвлечения от подобных мыслей Цзинъи нашёл самый незаурядный.       Большие Цинхийские барабаны по размеру напоминали столы, были тяжелы настолько, что даже могучие воины Не не могли поднять такой в одиночку, и обтягивались обычно шкурой диких буйволов. Говорили, что были и совсем особенные, на которые шли шкуры трофеев с ночных охот — но куда такой применишь? Заклинать музыкой в клане Не не умели, так что Цзинъи не особо верил. Зато, насмотревшись, как окружающие пляшут на шёлковых платках и лентах — что он уже пробовал — и как некоторые девицы примеряются к этим самым барабанам, решил попробовать тоже. Для того, чтобы плясать на барабане, нужно было быть достаточно легким — иначе был риск порвать шкуру, иметь чувство ритма и уметь танцевать — просто чтобы не опозориться. Цзинъи пока ещё был для этого достаточно легким.       Это потом уже он узнал, что не в легкости дело, потому что глава Не явно не весил один цзинь пуха, но вспрыгнул на загудевший от удара барабан, даже не расплескав вино из чаши, и выдал такую бешеную дробь, что все, кто это видел, особенно цинхийцы, в едином порыве орали, вопили и били себя по бедрам. Как сказал осипший от крика Цю-дашисюн, Не Минцзюэ был первым из глав Не после самого Основателя, кто смог это сделать, а следовательно, управлял своей ци с божественной искусностью, что значило только одно: наследственное проклятье Не побеждено окончательно!       Цзинъи до таких высот управления собственной ци было еще тянуться и тянуться. Что не мешало ему использовать преимущества возраста — в семнадцать он ещё не набрал массы тела и мог отплясывать на барабане и без ци, чем и занялся.       Вот после этого голова и гудела — барабаны и так-то были не самым тихим инструментом, а когда ещё и используешь себя в качества колотушки… Не помогало и то, что и накануне, и тем более праздничной ночью Цзинъи проспал едва ли пару сяоши. Пришлось утром пробраться в лекарские покои и выпросить себе что-то от головной боли: его ждал важный разговор, и шанс на этот разговор у Цзинъи был только один.       Большая часть глав прибыла накануне вечером. Покоев в Буцзинши им не предоставляли — официально забирать наследников можно было лишь со следующего дня — так что хозяева гостиниц изрядно пополнили кошели. Но главы Великих орденов прибывали день в день, Галереей, и вряд ли стали бы задерживаться надолго — все понимали, что в этот день у главы Не и без старых друзей забот хватит. Так что поговорить с главой Вэй Цзинъи мог, только пока его собственные родители были заняты разговором с наставниками, а глава Вэй ещё — или уже — нет.       Именно для этого он попросил сяо Лань и ее братьев, которые всегда знали, что происходит в Буцзинши, позвать его, когда наставники уединятся с родителями, а глава Вэй будет свободен. Так что, когда Не Ин прискакал за ним, важно сообщив, что «шушу сейчас с ними в саду, но для наследника Лань они, так и быть, выделят пару цзы наедине», шел в тот сад, с которым теперь было связано столько самых разных воспоминаний, с замирающим сердцем. И смеющийся взгляд главы Вэй выдержал с трудом, чувствуя, что заранее краснеет под стать цветущим в саду макам.       — Ты хотел о чем-то поговорить, ветерок?       Непривычное, необычайно ласковое обращение, которого он не слышал с того дня, как началась серьезная подготовка юнцов к Ночной охоте, сам старший глава Вэй ушел в затвор, а младший был занят управлением кланом и орденом и в Юдоли не появлялся, вогнало в краску еще больше. Цзинъи вдохнул, успокаиваясь, и ответил:       — Да, шушу. Шушу, я хотел бы попросить для себя и Вэй Чансиня возможности пользоваться Зелёной галереей, не уведомляя об этом старших.       Вэй Усянь совершенно не наигранно и даже отчасти сердито свел брови и вздохнул:       — Вот же… Прятал от ланьского взора одно сокровище, так норовят увести другое! Лань Цзинъи, ты ведь не отмечен кровным проклятьем одной любви вашего клана, но отчего-то твердо уверен, что Чансинь — твой единственный возможный спутник на тропе совершенствования и чжиинь. Уверен настолько, что повязал ему свою ленту. Так хочешь получить одного из Вэй?       — Не одного из, шушу! — рискнул прервать его Цзинъи. — Только Вэй Чансиня! Никто другой мне не нужен и не будет нужен! И я уверен… — голос ему изменил, дав «петуха», словно у подростка.       — Вот как. А ты готов драться за него со всем миром, и «мир» — это действительно все, даже твои родные и близкие? Готов ждать, не зная, дождешься ли, если сейчас я не позволю вам видеться иначе как случайно на ночных охотах и соревнованиях? Готов верить в него так, как верят только в богов, и, если понадобится — отдать все и больше? — глаза главы Вэй горели мрачным лиловым пламенем, вскрывая, казалось, самое сердце и все нутро, чтобы увидеть ответы на свои вопросы без увиливаний и лжи.       Цзинъи хотел было горячо ответить: «Да!» — но прикусил язык. Он-то в своих намерениях был уверен: готов и сражаться, и ждать, и что угодно! Но предпочёл бы обойтись без сражений. Вряд ли что Юань, что он сам будут счастливы, перессорившись со всеми.       Глава Вэй его молчание понял по-своему:       — Что же… Не торопись, молодой господин, подумай хорошенько, до гуаньли тебе еще три года. А там посмотрим. Встречаться вам не запрещаю — все-таки не трепетная дева и в подоле не принесет ни один из вас, — от Цзинъи он при этом отвернулся, будто разочарованный.       Цзинъи вскинулся, набрал воздуха в грудь — и снова прикусил язык, сдулся. Хотя внутри кипел: как глава Вэй только мог такое про него подумать! Но если он сейчас начнёт возмущаться — выглядеть это будет глупо. Как у пристыженного ребенка, который оправдывает каверзу и ноет «Я больше не буду!». Так что Цзинъи продышался — и ответил спокойно, тщательно обдумывая слова:       — Лучше любых слов о моих намерениях скажут мои дела. Глава Вэй прав — до гуаньли мне ещё три года, Чансиню — все четыре; у главы Вэй будет время посмотреть на них.       — Дела — это хорошо, замечательно даже. Но ты не подумал, что человеку дана речь не только затем, чтобы отличаться от зверей? Она еще и для того, чтобы объясняться с близкими, любимыми и нужными тебе людьми. А для того, чтобы слова не расходились с делом, боги одарили нас совестью. И иногда стоит все же не молчать, обдумывая слова со всех сторон, а говорить то, что идет от сердца. — Он помолчал, вновь повернулся к Цзинъи и оглядел его так пристально, словно снимал с него кожу. — Я знаю Чансиня. Знаю его сердце — пылкое, любящее и доброе, знаю его нрав и упорство. Но тебя, Лань Цзинъи, я пока не знаю так, как хотелось бы, и потому мне трудно доверить тебе одно из сокровищ моего клана. Однако… я сделаю это. Но запомни: если предательство погасит в его сердце огонь, который горит для тебя сейчас, больше его не разожжешь никакими просьбами о прощении. Мы, Вэй, не прощаем.       Наставительный тон — право слово, Цзинъи главу Вэй уважает, но у него и так хватает от кого слушать нотации! Ещё об искусстве внутренних покоев лекцию бы прочёл, сами как-нибудь разберутся! — чашу терпения Цзинъи всё же переполнил:       — Я тоже главу Вэй пока знаю недостаточно хорошо, чтобы разливаться перед ним рекой. А устраивают или нет мои речи Чансиня — судить только ему, как и о том, достаточно ли жаркий огонь у нас под воком!       Глава Вэй, с каждым словом все выше поднимавший брови, дождался окончания этой речи и сощурился, словно говоря всем своим видом: «Что еще скажешь, наследник Лань?»       Цзинъи — который осознал наконец, что и кому наговорил — и хотел бы прикусить язык и извиниться… Но только одной частью сознания — той, которая была «Наследник Лань». А вот Лань И, приятель непревзойдённого Ицяньцыбусина, остановиться вовремя умел не всегда, к тому же считал что раскаиваться всё равно придётся — так что добавил:       — И если Юаню покажется, что я собираюсь плеснуть на очаг водой — ручку от ковшика он отломает всяко вперед вас!       С десяток мяо после этой завершающей реплики, как после взблеска далекой молнии, висело молчание, а потом грянул гром! Глава Вэй хохотал так, что охрип, и отсмеявшись, сипло, но вполне тепло проговорил:       — Наконец-то! Я уж думал — придется из тебя какую-то чужую сущность изгонять, что не иначе как в Ичэне прицепилась и затаилась! Ан нет, вот и ты, ветерочек, собственной персоной. Ладно уж, я больше не стану тебя пугать, тем более что ты прав: А-Юань до ручки ковшика точно первее меня доберется, если что.       Цзинъи, чувствуя, как краска заливает щеки, переползает на лоб и уши (далеко, далеко ему ещё до родительского — и даже Юаня! — умения держать лицо), выдавил:       — Надеюсь оправдать доверие шушу.       — Да уж постарайся, чжицзы. К слову, о том, как проходить Галерею, ты ведь еще не знаешь? Хах, эргэ меня проклянет и будет прав, но я тебя научу, — глава Вэй… хотя сейчас, скорее, шушу Вэй покровительственно приобнял Цзинъи за плечи и принялся объяснять, как активировать врата Галереи.

***

      Толком попрощались они с Юанем ещё накануне, на празднестве, и сейчас, на людях, неловко мялись. Самое важное уже было сказано в уединении «их» сарая, а сейчас они даже за руки права взяться не имели — так что Цзинъи просто стоял настолько близко, насколько позволяли приличия, чувствовал плечом чужое тепло и до рези в глазах не хотел расставаться. Хотя и знал, что это не навсегда: они оба могли пользоваться Галереей, они будут ходить на совместные охоты, будут и просто походы в гости — Цзинъи ни за что больше не будет отсиживаться сычом на горе!       В горечавковых глазах было все то же: и нежелание расставаться, и обещание скорых встреч, и уже горчинка тоски, но А-Юань улыбался ему, прощаясь официально, с полагающимися поклонами. И делегация Чуньцю Вэй ушла первой, покинув Буцзинши и вскоре растаяв в небе, подобно стае фениксов. То, что все приглашенные ученики и их сопровождающие покидали обитель, в которой учились, на мечах, было традицией, от которой не отступили даже они, хотя свою яннюй Вэй Усянь увозил на своем же клинке, а мог бы просто шагнуть домой через Галерею.       А вот о чем Цзинъи не подумал — так это о том, что и ему придется возвращаться домой через врата Юньшэн Бучжичу! Мысль эта пришла к нему уже в виду этих самых врат и укоризненно нависающей над ними Стены Послушания. И золотая надпись на створках сверкнула насмешливо прямо в глаза.       Цзинъи скосил глаза по сторонам и выровнял дыхание: возвращались они вчетвером, и если про личную жизнь шиди он ничего не знал, то родители точно любили друг друга не только духовно! Так что, едва все они спешились перед воротами, Цзинъи изобразил на лице задумчивость и совершенно невежливо пошёл вровень с отцами. И порадовался за свою пропащую репутацию, которая делала такое его поведение вполне обыденным. И хотя хихикающие амулеты должны были быть только у старшин охраны, знакомый и очень характерный звук он услышал и откуда-то из рукава отца. Папа вскинул брови и захихикал под стать амулету, отец сделал каменное лицо, но его уши и скулы едва заметно окрасились нежным румянцем.       — Я всего лишь забыл выложить его из рукава, — прошептал он, почти не раскрывая губ.       Цзинъи вообще не понял, зачем он оправдывается. Потом до него дошло, что вообще-то это могла быть как раз таки проверка от отца, а он своим нарушением правил приличия ее испортил. Цзинъи… обиделся. Пожалуй, впервые на его памяти. Он даже на наказания, назначаемые отцом, не обижался, понимая, что тот выполняет свои обязанности и у наследника клана нет никаких привилегий в нарушении правил. Но сейчас была совсем иная ситуация!       Впрочем, обиду пришлось проглотить. В конце концов, проверку-то он провалил! Хотя и знает об этом только он сам.       Но злость всё равно брала: почему кого-то — пускай даже его родителей — вообще волнует, опрокидывал ли он уже облака? Заветы Лань Аня предписывают хранить верность в браке и не допускать распущенности вне, а не блюсти целомудрие всю жизнь! Иных молодых господ их отцы в его возрасте уже не раз сводили в бордель науки ради — просто чтобы не опозорились в брачных покоях — а ему предписывается жить монахом, и впервые познать радости весны в день зачатия наследника?!       Кипел Цзинъи молча, с той же задумчивой миной и делая вид, что ничего не понял. И искренне надеялся, что на сегодня родители оставят его в покое — иначе он точно ляпнул бы что-нибудь неуважительное и неуместное.       К счастью, так и случилось — его лишь проводили до цзинши и напомнили, что ждут на ужин. Цзинъи кивнул — и принялся заново обживаться в собственном доме.       После казарм Не комната казалась слишком просторной, пустой и вычурной, а кровать — слишком большой. Он скучал по уединению, пока жил в казармах Не, а сейчас Цзинъи не хватало шума чужого дыхания и того особого ощущения — отголоска ци и жизненной силы, наверное? — которое есть только там, где живёт множество людей. Он знал, конечно, что уже очень скоро снова привыкнет к цзинши, но еще знал, что будет отчаянно скучать по тому, что в считанных цунях от его постели спит А-Юань, и можно украдкой протянуть руку и ощутить ладонью тепло его бока.       Он уже ужасно скучал. Пока раскладывал вещи, сбрасывая в корзину все, что требовало тщательной стирки, пока набирал для себя бочку и грел воду талисманом, пока отмокал… Хотя вот тогда он скучал весьма активно, расплескав воду по полу, а после с ворчанием ее собирал.       Даже привычные чистые одеяния показались непривычными — и до него лишь потом дошло, что они не непривычны, а маловаты, несмотря на традиционно широкий покрой. Узко было в плечах, а рукава больше не закрывали кисти по костяшки, едва прикрывая запястья. С этим Цзинъи и отправился к родителям на ужин, немного растерянный от собственной внезапной повзрослелости.       Папино заботливое и умиленное воркование теплом согрело сердце, притупив обиду.       — Ах, Сичэнь, а ведь я даже не заметил, что наш сын так подрос за этот год!       — На несской-то кормежке? — сдержанно усмехнулся отец. — Я удивился бы, если бы такого не случилось. А проучился бы там лет пять, и вместо изящного ученого мужа мы получили бы здорового и загорелого северного варвара, как дагэ.       Цзинъи представил — и засмеялся. И обида, и злость были окончательно забыты. Как бы ни дул ветер — упавший лист вернётся к корням.

***

      Родной дом встретил Чансиня едва слышным лепетом младенца и маминым неразличимым шёпотом. Отец, открывший ему двери, улыбался вроде бы даже виновато и смущённо — но Юань был не в обиде. Он уже не ребёнок, чтобы требовать немедленного внимания к себе от матушки, даже если они не виделись так давно, а вот малыша оставлять одного — не дело. Тем более что он едва успел сменить одежду, как матушка вышла. Ребёнок у неё на руках шлепал губами и моргал, пушок у него на голове стоял торчком — и у Чансиня защемило сердце. Малыш булькнул что-то невнятное — и закрыл глаза, засопел тише. Заснул?       — Прости, А-Юань! А-Сюэ нужно было покормить. А после еды его тянет в сон.       Матушка говорила тихо, её руки привычно покачивали ребенка, но смотрела она на Юаня. Он не удержался, да и не пытался, подошёл ближе, боднул головой — для этого пришлось сгорбиться — её плечо. Посмотрел в румяное круглое личико брата:       — А-Сюэ. — В письмах родители не называли имени, чтобы не накликать беду на долгожданного второго сына, и как его зовут, Юань узнал только сейчас.       — Когда он родился, шел такой снегопад! — шепотом поделился отец. — Ну, а я не мастер давать имена, как наш глава.       — Сюэ-диди, — Юань осторожно погладил теплую мягкую щечку братика кончиком пальца, спохватился: не поцарапал ли, пальцы-то у него вернули все привычные мозоли от струн. Но вроде бы нет, и не потревожил. — Матушка, отец… У меня к вам есть серьезный разговор. Он может подождать, конечно, но…       — Никаких «но», А-Юань. Мы же видим, что тебе важно, — тотчас покачала головой матушка, отец привычно согласился молчаливым кивком. — Я уложу Сюэ-эра, а вы готовьте чай.       Руки доставали чайный набор, ставили чайник на огонь и отмеряли листья сами. Разум же Чансиня был занят попытками предугадать, что скажут родители, хотя эти мысли мучили его уже не первый сяоши, и даже не первый день.       Когда все уже сели и выпили по чашке, он наконец решился:       — Отец, матушка. Я встретил того, кого хотел бы назвать своим спутником в совершенствовании. — Назвать Цзинъи «муж», даже в контексте будущего, у Чансиня пока не поворачивался язык. — Это мужчина. Этот сын знает, что непочтительно не оставить после себя потомков, однако всё же просит у родителей благословения. — И склонился в ци-шоу. Сердце стучало так, словно стремилось вырваться из груди, и Чансинь только надеялся, что выглядит хоть на каплю спокойнее, чем себя чувствует.       Матушка прикрыла рукавом лицо — он не видел, все еще не поднимая головы от пола, но слышал, как шелестнул шелк ее одеяния. Отец кашлянул, неловко шевельнулся.       — Юань-эр… Тебе только шестнадцать, ты уверен, что это всерьез? Познавать первые радости весны позволительно среди любых цветов, но идти по одной тропе придется всю жизнь, не сожалея о сделанном выборе.       Говорил отец, и Чансинь помнил, что он знал, о чем говорит. Но так же помнил и то, что уж в своем-то выборе отец был тверд, хотя делал его наперекор всему. И был тогда не сильно-то и постарше самого Чансиня.       Выпрямившись, он нашел в себе силы посмотреть в лица родителей с должной твердостью и вместо многословного ответа поднял рукава своей формы адепта. Он нарочно не надел привычные узкие наручи, стягивавшие рукава, когда переодевался. Тонкий серый шелк скользнул к локтю, обнажая руку — и белоснежную ленту, собственнически обвивающую ее. Ленту с облачной вышивкой.       — Наследник Лань, я думаю? — Сердитым отец не выглядел, только задумчивым. Покачал головой: — Лань действительно славятся своей верностью, если уж кого-то выбрали. Вы… сошлись ещё в прошлом году, в Гусу?       Юань без слов кивнул.       — Два года… Долгий срок. — Отец прикрыл глаза, раздумывая. Юань затаил дыхание. — Я не буду запрещать тебе чего-либо, а-Юань. Каждый из нас идёт своей дорогой — и должен пройти её самостоятельно. Но и дать своё благословение я пока не могу. До гуаньли тебе ещё четыре года — в два раза больше, чем вы знакомы сейчас. Если за этот срок ты не разочаруешься в своём выборе — тогда и я его поддержу.       Юань выдохнул и снова склонился до земли. Он полагал, что его родители — его замечательные, любимые родители, которые всегда позволяли своему слишком самостоятельному сыну выбирать самому — не станут бранить его и лишать своей любви и в этот раз, но пока не услышал, всё равно было страшно. И отказ давать благословение до гуаньли тоже был ожидаем — всё равно, пока они с Цзинъи считаются детьми, официально ничего объявлено быть не может. Да и после не хотел бы Чансинь торопиться с официальными церемониями — у него ещё слишком много дел здесь, в Чуньцю.       — Сын благодарит отца за позволение!       Волос коснулась нежная рука. Юань поднял голову. Мама смотрела на него с какой-то странной… печалью?       — Как быстро ты вырос, а-Юань. Я поддержу тебя, что бы ты ни решил.       — Я не изменю решения, матушка. Когда наследник Лань придет в Фэнхуан Во, я обязательно познакомлю вас, и вы с отцом увидите, какой он!.. — Юань запнулся, услышав смешок отца.       — Не расписывай его, как сваха, Юань-эр. Дай нам самим составить о нем впечатление, хорошо?       — Конечно, отец. Хорошо.       Остаток дня прошёл для Чансиня словно в дурмане: он заново обживался в своей комнате, перебирал вещи — из половины оставленных дома одежд он вырос! Прошелся до тренировочных площадок: поздоровался с шиди. Те накинулись, словно саранча — и Чансинь, оказывается, отвык от такого обилия внимания! Всё же в Цинхэ он был одним из многих учеников, а не любимым дашисюном. И вырос за этот год не только он — многие лица смотрели на него уже не от груди, а где-то с уровня плеча…       Сбежать удалось лишь сообщив, что родители ждут его дома к ужину — тем более что его действительно ждали. Хотя с Сюэ-ди, когда потребуется, сидел отец, матушке не помешала бы помощь.       Кухня казалась непривычно тесной, он давно здесь не появлялся: сначала год в Гусу, потом травма рук, с которой его на кухню не пускали, после — ещё год в Цинхэ… Юань чувствовал себя неожиданно неуклюжим.       После ужина он очень хотел навестить Учителя, ведь эр-цзунчжу был одним из тех, по ком он ужасно соскучился. Можно даже сказать, он был третьим из пятерых, по ком Чансинь искренне скучал, если не видел дольше нескольких дней. Он даже подумал, не сглупил ли, попавшись сперва в цепкие лапки своих шиди и шимэй. Следовало бы сперва выразить почтение Цзян Минфэну, а уж после идти куда угодно. Потом вспомнил, что встреченный по пути в чжэнфан Сяо Синчэнь на вопрос о главах Вэй только отмахнулся, мол, заняты, да и ты только вернулся, отдохни сперва.       Чансинь был недоволен собой. Мысли скакали вспугнутыми кроликами, он ни на чем не мог сосредоточиться и едва не порезался, шинкуя овощи.       — А-Юань, что с тобой? — обеспокоенно спросила матушка, прикладывая к его лбу ладонь.       — Сам не понимаю… Мама, а вы… вы с папой действительно поддержите меня? Даже если я… в-выйду замуж?       Матушка не стала отвечать сразу. Погладила по голове — и только потом сказала:       — А-Юань, мы поддержим любое твоё решение, если оно сделает тебя счастливым. Просто… Мы с твоим отцом всё же дольше живём на свете и больше видели. И иногда тот путь, который ты выбираешь в юности — или вовсе выбираешь самостоятельно — оказывается вовсе не тем, что приведёт к счастью. Не торопись и прислушайся, пожалуйста, к нашему мнению или хотя бы подумай над ним, когда придет пора.       — Обещаю, матушка, я крепко подумаю. Но что делать, если все мысли о нем? — последнее он прошептал себе под нос и совсем тихо, а матушка сделала вид, что не услышала.       — А-Юань. Ты уже совсем взрослый, уж и не знаю, стоит ли предлагать тебе славить Солнце на закате?       Юань вскинулся:       — Конечно! Конечно, предлагать, я буду!..       Он даже не понимал, насколько скучал по этому: привычным семейным ритуалам, пока мама не упомянула. Об этом и сказал, а после, когда на кухню пришел и отец, тетешкающий на руках братишку А-Сюэ, принялся взахлеб рассказывать о том, как проходило обучение, в какие приключения они успели встрять всей компанией. Не все, конечно, кое о чем он умолчал, о наказаниях упомянул едва-едва, вскользь, заметив, как насмешливо прищурился отец: явно что-то знал. И, конечно же, умолчал о том, насколько на самом деле близки стали они с Лань Цзинъи.       Время за разговором пролетело незаметно — они говорили и за ужином, и пока убирали посуду… Потом мама ушла кормить брата. А после солнце наконец коснулось горизонта — и они все вчетвером вышли во двор. Отец с а-Сюэ присел на лавку у стены, а они с мамой вышли в центр двора. И Юань позволил себе окунуться в детство, в то время, когда он был беззаботным ребенком и не знал никаких душевных метаний.       С раннего утра, едва дождавшись привычного сигнала побудки, Юань бросился к чжэнфану, торопясь увидеть и главу, и Учителя. И, кажется, не он один торопился и желал встречи, потому что Цзян Минфэна он увидел стоящим на широкой галерее, опоясывающей чжэнфан, и с жадной радостью отметил, как посветлели медовые глаза и притаился в уголках губ призрак улыбки.       Смирить шаг и вспомнить о том, что уже взрослый, почти состоявшийся заклинатель, было трудно, но он справился, подошел и поприветствовал так, как полагалось, с низким уважительным поклоном…       — А-Юань, позволь этому учителю на тебя посмотреть, — прозвучало довольно неожиданное.       Юань распрямился и встал смирно. Под пристальным взглядом Учителя хотелось поежиться, одолевали недоумение и неуверенность — что Учитель желал увидеть?       — Сердце мое, теперь ты взялся пугать адептов? — весело прозвучал голос главы Вэй из-за спины.       — Нет. Он вырос. Возмужал. Стал похож на тебя.       — На меня?!       — Не внешне, — снисходительно пояснил Учитель. — Внутри. Ты не замечаешь, но со стороны видно. Твои искры прячутся в твоих бэйцзянху и притягивают таких, как я. Понятно, отчего… хм.       — Он уже сказал родителям, я прав, Юань? — усмехнулся глава.       Юань опустил глаза в окончательно накатившем смущении:       — Да, Глава.       Юань уже несколько раз слышал, как его сравнивают с Главой, но до сих пор никогда — от Учителя. Было до теплоты в груди лестно. Но говорить про Цзинъи всё равно не хотелось — это было слишком личное. Впрочем, Учитель это явно понимал. И заговорил он о другом, когда по безмолвному приказу главы прошли в кабинет и сели, совершенно непривычно, не за стол, чтоб как всегда, Учитель и глава рядом, а он — напротив, а на подушки прямо в любимом уголке Учителя, оставив ему главенствовать за чачжо. И начал свою речь Цзян Минфэн лишь тогда, когда поставил на огонь чайничек.       — Я верю в тебя, Вэй Чансинь. И в то, что ваше чувство переживет не годы — десятки лет. Даже если Лань Цзинъи не подвержен нашему родовому проклятью, он славный юноша и тверд, как безупречный нефрит. И я заранее предвижу, как трудно будет тебе… вам обоим в Гусу.       Глава молчал и очень медленно и осторожно крутил пиалу в руке. И смотрел только на нее. По тонкому резному нефриту плясали лиловые отблески.       — Гусу Лань — древний клан, с устоявшимися за века традициями и правилами. С большей их частью ты уже ознакомился во время обучения. — Юань кивнул, подтверждая: ознакомился, ещё как! — Но кроме тех правил, что записаны на Стене, есть и те, что с неё стерли, но которые пока так и не стерлись с человеческого разума. — Юань вспомнил внушительный том, который изучал перед приездом в Юньшэн — и понял, что рано тогда радовался. Он начинал понимать, к чему Учитель клонит. — И не сотрутся, пока есть те, кто станет их соблюдать. Три тысячи правил дают широкую возможность их толкования.       Учитель замолк. Юань напряжённо думал.       Вопрос был не в толковании правил, а в том, кто будет их толковать. И как будет относиться к «нарушителю». Несмотря на то, что официально ему не смогут высказать никаких претензий — он будет чужаком. Неодобряемым чужаком, это ясно: вряд ли старейшины Лань — а Учитель явно намекал на них — будут рады тому, что единственный наследник Лань повторил за собственным ифу и привёл в дом мужчину.       Цзинъи рассказывал — немного и не вдаваясь в подробности — о том, как тяжело пришлось главам Лань. И как только всё вскроется, им достанется повторно, на этот раз — обоснованно: за дурное воспитание и пример наследнику.       Юань слишком плохо знал глав Лань, чтобы предполагать их реакцию, но не сомневался, что радоваться новому витку травли они не будут. И теперь он понимал, к чему главы сейчас завели этот разговор. Но он верил Цзинъи и в Цзинъи. Может быть, так же сильно, как Учитель верил в него.       — Этот ученик понимает, шицзунь, глава. Этот ученик будет готов к любым трудностям к тому времени, когда снимет с себя полномочия дашисюна и передаст их своему преемнику.       — Я говорил тебе, что упрямством эта нежная деточка точно в своего отца, — сдавленно хмыкнул глава, наконец, поднимая глаза, в которых тихо гасли лиловые огни. — Ди Хо.       Юаню стало невыносимо жарко от полыхнувшего в крови смущения. Глава произнес его негласное и вроде бы шутливое хао так, словно оно уже было известно на всю цзянху.       Юань не мог различить выражение взгляда Учителя, который тот бросил на Главу, но Глава в ответ весело фыркнул — и перевел тему на то, что сказал Юань:       — Итак, ты ко всему готов и всё понимаешь. Отлично. Начать учить своего преемника ты тоже уже готов?       Юань собрался и кивнул:       — Да, если Глава одобрит кандидата. У меня было время обдумать, кто из шиди может справиться с обязанностями.       И вчера, беседуя с шиди после своего годичного отсутствия, Юань в этом убедился. Назвав имя, он дождался утвердительного кивка обоих глав Вэй и просиял: значит, не ошибся, верно оценил потенциал и способности.       Обговорив еще несколько вопросов, уже связанных именно с обучением младших, которые старший ученик обязан знать и решать, главы отпустили его заниматься этими самыми вопросами и прочими обязанностями. И Юань с головой нырнул в привычную — но с отвычки довольно выматывающую — работу, так что времени скучать по Цзинъи у него не осталось иного, кроме пары цзы перед сном, пока тот не придавил, как кошка тяжелой лапой глупую мышь.