Похоронены на Петроградской стороне

***

[Сентябрь:]

      Свой личный угол в общажной комнате Сереже удается выбрать первому. Обычная коробка с тонкими стенами в потертых обоях, с потолка планомерно осыпается штукатурка, наверное, когда-то сверху залили — дверью лучше не хлопать. Запомнил. Вещей с собой совсем ничего: потрепанный рюкзак, набитый всяким, что требовало более-менее бережного отношения, дорожная сумка с одеждой и отдельно — связка книг: то, что удалось умыкнуть из детдомовской библиотеки.       Кровать у окна, хилые рамы придется заклеивать на зиму; тумба рядом, судя по всему, старше самого Сережи; и полка на стене, которая точно не вместит всех книг. Но уже неплохо. Это его. Личное. Пусть и снова на время.       «Разобрать вещи.»       Первым делом обжитой становится полка над кроватью. «Записки из подполья» и «Отрочество» надо будет по новой хорошенько подклеить. На карманные деньги, которым — постоянно напоминает себе Сережа — скоро придет конец, успел купить пару тетрадок и ручек. На первое время хватит. В общем шкафу нужно занять как можно меньше места, неизвестно, какими будут соседи, а лишние проблемы ни к чему. Рубашка, свитер, пара футболок, куртка — места остается достаточно, даже слишком. Закрывая створку, Сережа понимает, что она требует особо бережного отношения — еще до него слетела с верхней петли.       Беспричинная улыбка.       В желудке скручивается узел — за весь день выматывающей беготни с документами по универу и общаге совсем забыл о завтраке и обеде; и ужине. Вспоминал моментами, но через секунду память о мизерном запасе денег брала свое. Голод как рукой снимало. Очередное озарение — не купил посуду. Ни тарелки, ни вилки — даже забавно.       На часах время близится к полуночи. Минута-другая бесцельных размышлений. Постельное выдали днем. Гасит свет, но огни города продолжают застить окно. Непривычно. Обилие звуков не дает погрузиться даже в поверхностный сон: шум усиливающегося дождя, гудение машин, сигналки. Живот решает напомнить о себе, проурчав, кажется, на всю комнату, — голодному не сон на уме.

Не спится?

      Дверь резко открывается, впуская поток желтого света в комнату, Сережа вскакивает с постели. — Тьфу, напугал!       Парень в дверях вроде как сматерился себе под нос и отшатнулся от испуга. У Разумовского язык не поворачивается сказать о том, что испугался скорее он сам. Сережа щурится, вглядываясь в силуэт в дверях; в голове проносятся десятки вариантов-прогнозов о том, каким может быть его, судя по всему, потенциальный сосед, чего стоит опасаться и как себя вести. Чтобы все заново. Чтобы поставить себя, уже взрослого — почти — человека, без сторонней помощи.       Без кулаков Олега. — Рома!       Силуэт быстро оказывается у Сережиной кровати, протягивает широкую ладонь. Парень этот достаточно грузный, с темными растрепанными волосами, на концах закручивающимися в несимметричные завитки. Очки с массивной оправой — про такие вроде говорят «как у бабушки» — старая растянутая мастерка, джинсы, мокрые изношенные кроссовки.       Сережа нерешительно протягивает руку в ответ, его ладонь кажется миниатюрной и опасно хрупкой в уверенном рукопожатии незнакомца. Или… его уже можно называть другом? — Серёжа. Очень приятно. — Ты уже обжился, я смотрю? — Сережино сердце пропускает пару ударов, в словах этих будто завуалированная угроза. Рома лезет в шкаф, чертыхаясь на тут же повиснувшую дверцу. — О, ништяк! Мне мать передала кучу вещей, еще и пару закруток в последний момент сунула, я тогда вниз в шкаф поставлю. Не против?       Сережа с маскируемой опаской наблюдает так внимательно, что спешно кивает с опозданием. Отмечает, что Роме не безразлично его мнение касаемо условий их совместного проживания.       Какая удача. — С дороги не жравши, голодный, как собака, ты звиняй, — Рома достает из челночной клетчатой сумки сверток с чем-то аппетитным. Съестное — априори аппетитное. Запаха достаточно, чтобы рот наполнился слюной и засосало под ложечкой: запеченная курица, колбаса и овощи. — Сам-то откуда? Я вот из Воронежа. — Санкт-Петербург. — О-о! Никогда не бывал, все мечтаю. Постоянно у вас там льет, говорят? Слышал еще, северной Венецией называют, — глаза Ромы переполнены искренним интересом, пока он смачно отламывает куриную ножку.       Сережа сдерживает улыбку. От Ромы, похоже, не стоит ждать чего-то, на что были способны детдомовские. Этот совсем домашний, даже уютный. Может же человек быть уютным?.. — Да, много как называют, это правда. И льет часто, да. Но знаешь, … в этом что-то есть, — взгляд отчаянно сверлит ошметки курицы, отправляющиеся в рот Ромы. Живот решает напомнить о себе скручивающим спазмом и новым звуком. Для разнообразия. — Слушай, да ты ж голодный! Вон бледный какой, не обедал? — Разумовский решает не шутить про то, что он даже не завтракал, просто смеется и пытается выбрать между приличием и наглостью. Молчание — знак согласия.       В основном. — Иди сюда, садись, мне одному все равно много. Говорил ей, ну куда мне столько!       По габаритам Ромы Сережа не сказал бы, что ему много, скорее даже маловато, но чуткость и доброта его располагают к себе. Разумовский тут же подрывается с кровати и плюхается на чужой матрас, глазами уже съев все, что было в свертке. Рома подрезает колбасы, достает пару огурцов и помидоров, даже соль! За щеками обоих аппетитно хрустит, разговор теперь льется сам по себе.

***

      Утро начинается достаточно резко — Сережа взволнованно просыпается уже убежденным в том, что проспал свои первые в жизни пары, и действительно, на часах почти полдень. Койко-место Ромы пусто, на табурете рядом — промасленные свертки бумаги с обглоданными косточками. Сережа со вчера не раздевался, поэтому приходится оценить степень свежести свитера носом — сойдет еще на пару дней. С зубной щеткой мчится в душ на этаже — что-что, а не почистить зубы с утра для Сережи всегда было сродни катастрофе — возле умывальников застает Рому с еще парой парней. Тесно, но спешит, похоже, не только он. — Блять, пасту забыл, — вспоминает, что забыл пасту изначально купить. — На мою. Расписание свое знаешь хоть? — Не, у нас утром должен был быть общий сбор, там все должны были сказать. Хрен знает, что делать теперь, — Сережа спешно проезжается щеткой по зубам, волосы решает не мыть — высохнуть не успеют.       В груди как-то неприятно кольнуло. Очередное воспоминание. Еще год назад, когда расшибал коленки о раскаленный асфальт на скейте, стискивал зубы, пока Олег клеил пластыри на ссадины, лишь бы не вырвалось очередное «блядь» и все прочее, за что Волков по губам надает. Не любил, когда Сережа матерился, считал это самой отвратительной его привычкой. Само собой, не удивительно — в детдоме и не так заговоришь — но не из уст Сережи, только не от него. И отучил. Быстро отучил, так, что Сереже было даже без надобности совершать какие-то усилия над собой. А сейчас…       Олега нет всего полтора месяца. — Ты ж говорил, что с факультета вычислительной математики и кибернетики, да? Походи по пятому этажу второго корпуса, где-нибудь своих да найдешь. Там даже расписания где-то висят, если их вообще с того семестра сменили.       За вчерашним импровизированным ужином Сережа узнал, что Рома не первак — уже выпускник. Сожительство с опытным и ведающим человеком всегда на руку. Умудрился же он сохранить свою добродушность за прошедшие годы.       Рюкзак собирается быстро, но перед выходом зачем-то хочется пролистать «Смерть в Венеции», которая заняла почетное видное место на полке над кроватью. Между обложкой и первой страницей Сережа находит потертую записку, на которой после краткого текста «Буду ждать. Малый проспект Петроградской стороны, д. 1Б. Вечером в воскресенье.» следуют заветные «О. В.». Уголки губ приподнимаются в скромной улыбке. В глазах — тоска, совсем мельком. Книжка звонко захлопывается и возвращается на полку.       Коридоры МГУ кажутся сказочно огромными и бесконечными, точно лабиринт. Как ужаленный, Сережа носится уже, как ему кажется, битый час сначала в одном корпусе, и после, проматерившись, уже в нужном ему. Следующее персональное испытание — поочередное заглядывание в нескончаемые аудитории с вопросом, который никак не хочет продумываться заранее: «Извините, не вы первый курс математики и кибернетики?». Или просто математики. Или кибернетики. Они вообще дослушают до конца?..       Скрип высоких дверей заполняет коридор по нескольку раз в минуту. Один препод, седой профессоров в летах, успевает сказать в адрес Сережи пару ласковых о недопустимости опозданий на его пары, хотя сидящие за партами студенты уже успели промычать «не, не мы».       В конце концов, Сережа решает просто сидеть в коридоре до перерыва — слишком много сумбура в масштабах одного утра. Для кого-то, может, приемлемо, но не для него. И дышится как-то глухо, тяжело. Сердце ускоряет свой ритм, глаза пытаются зацепиться за квадратики мрамора на полу, сосчитать.

Не справляешься? Собирался всех шапками закидать, а теперь сидишь, нюни распустив. Жалкий.

      «Замолкни.»       Коридоры, как ходы в муравейнике, в один миг наполняются массами людей, вывалившимися из аудиторий. Сережа ловит взгляды, такие же потерянные и испуганные, как и его. Первак первака, как говорится. Пробирается сквозь толпу с пресловутыми «простите, извините», дергает за рукав кого-то наугад. — Кибернетика? — Ага.       Парнишка немного зашуганный, в одной руке толстенный учебник, в другой портфель. Низкий, волосы светлые, очки с тонкой оправой. Сережа уже успевает сделать вывод о том, что, похоже, и его универ сделает очкариком. — Дима. — Сережа. — Тебя на первой паре не было, хочешь, дам лекцию? Препод лютый. — Спасибо.       В группе где-то с десяток парней, может, два. Пара девчонок. Дима с момента встречи весь день от Сережи не отлипал, с самим Димой никто больше не общался. Разумовский посчитал, что лучше им друг друга держаться, чем в одиночку. По крайней мере, из-за той лекции, что обещал очкарик. Оставшиеся пары прошли стандартно: слушай, пиши, бегай по коридорам.       Сентябри Сережа любит — последний месяц, когда по вечерам темнеет еще не так рано.

***

[Июль:]

      «Буду ждать. Малый проспект Петроградской стороны, д. 1Б. Вечером в воскресенье. О. В.». Сереже кажется, нет ничего глупее, чем дать такую неточную формулировку времени такой важной встречи — завтра день, когда Олег уходит в армию.       Июльская жара дает о себе знать: футболка быстро взмокает на спине и подмышками, воздух какой-то спертый и дышать тяжело. Сколько Сережа гулял по центру и окрестностям родного города, но в адресах всегда ориентировался с большим трудом. Заранее искал по карте, спрашивал у встречных.       За временем приходится следить на редких табло или спрашивать у людей. Вроде бы вечер начинается с шести часов, но почему-то никогда Сереже не приходила в голову мысль уточнить у Олега, когда вечер начинается персонально для него. Примерно в шесть он забредает во двор-колодец, желтый, восьмиугольный. Тишина, звуки внешнего мира будто спотыкаются о высокие стены и остаются где-то там, снаружи. Сережа один. Снова достает записку из кармана, снова читает треклятое «вечером в воскресенье». Начинает сомневаться в том, что сегодня воскресенье. Надо было и это уточнить у прохожих. — Серый!       Крик раздается откуда-то сверху, точно с неба. Сережа задирает голову. В одном из высоких окон виднеется силуэт. Кажется, шестой или седьмой этаж. У самых крыш. — Серый, дуй в парадную и на шестой!       Силуэт тут же исчезает. Сереже становится спокойно: Олег здесь, они не разминулись, сегодня воскресенье и сейчас ровно шесть часов вечера. По лестнице Разумовского словно несет какая-то сила, только в пролете между пятым и шестым он ощущает тяжесть в ногах. Олег спускается как раз в этот момент. Берет за руку, тянет к себе. Сережа на ступеньке ниже — удобно; обвивает руками, утыкается носом в грудь. И спокойно, будто так навсегда и останутся стоять. — Утром? — Ага. В 6 надо быть на вокзале. — Можно с тобой? — Конечно.       Олег не позволяет себе отказать Сереже в проводах вплоть до вагона поезда. Знает, что тот сойдет с ума, если не увидит, как он сел и машет ему из окна. Но сам Волков проронил бы куда меньше скупых слез, если бы попрощался с Сережей утром, до отъезда. Да и держаться на перроне в толпе так, чтобы никто ничего… сложно будет.       Внутрь вваливаются, спотыкаясь о высокий порог. Коридор заставлен рядами обуви: кроссовки, берцы, сандали, шлепки. Планировка привлекает Сережино внимание, он задирает голову, рассматривая высоченные потолки: что-то вроде бывшей коммуналки, на рубеже веков переделанной в несколько соседствующих посредством общего коридора квартир или комнат. Шум доносится из первой, двери в нее нараспашку. Олег торопит в снятии обуви, Разумовский же мысленно хвалит себя за то, что додумался надеть тщательно выстиранные носки.       Здесь что-то вроде квартирника. Несколько парней в армейской форме играют на классиках, каждый свою партию, задушевно поют. Из слушателей человек двадцать, рассредоточившихся на выцветшем паркете; подпевают, смеются. Углы заставлены уже выпитыми и еще не начатыми бутылками. Дышать некурящему Сереже трудно — в воздухе больше сигаретного дыма, чем кислорода. — Ребят, а это Серега!       Олег представляет его всей компании будто на всякий случай, похоже, хозяевам квартиры — кем бы они ни были — нет дела до наполняемости их жилплощади этой ночью. Парни за гитарами выкрикивают что-то доброжелательное, проходи, мол, будь как дома.       «Пойдем», — украдкой шепчет Олег, таща Сережу за руку в другую комнату. Сережа не успевает сориентироваться в мешанине комнатушек и коридоров, поэтому просто следует попятам.       Останавливаются они в совсем небольшой комнате с темно-зелеными обоями в желтый ромбовидный узор. У левой стены громоздкий черный сервант с лепниной на дверцах, сверху, в застекленных отсеках, заставленный посудой, а на открытой полке в середине — бежево-коричневые фотографии в рамках, парфюм и обилие всякой мелочи. У окна — кровать или диван… скорее, однажды разложенный диван, который с тех пор выполнял функцию кровати. Видно, что достаточно жесткий и хилый, но синее постельное в желтую звездочку и одеяло сверху добавляют ему шарма. Стены увешаны маленькими и большими, вероятно, масляными картинами, в рамках и без. Пожалуй, единственное достоинство этой комнаты — окно, чуть ли не в пол и до самого потолка, уже зашторенное на ночь темно-красными портьерами. Те тоже изобилуют какими-то узорами промеж зеленых вертикальных полос. Паркет здесь такой же елочкой, как и в комнате с импровизированными прóводами.       По отдельности скверно, но в сочетании весьма не дурно. Хочется в это верить. — Не люкс, конечно, но что-то в этом есть.       Олег проходит по цветастым домотканым дорожкам к дивану-кровати, садится, осматривается, ждет Сережиной реакции. Желательно, одобрительной. Разумовский молча, но заинтересованно оглядывая пространство вокруг, садится рядом, достаточно небрежно и резко, что позволило удостовериться в степени твердости этого ложа.       За стеной напротив звонко бьется посуда, в ссоре преобладают женские вскрики и визг. В комнате-концертном зале через коридор умолкают гитары и набирают громкость динамики мощного магнитофона. Гвалт и гогот, веселый звон стекла. — Ария? — Ага.       Сколько Волков себя помнит, он не никогда не оставлял попыток просветить Сережу в отечественном роке и хеви-метале. Таскал его по всяким квартирникам, писал по памяти любимые тексты в тетрадь, читал Сереже, подолгу копил карманные на концерты всяких локальных групп. И судя по всему, ликбез прошел вполне результативно. — Песня. — «Горящая стрела». — Альбом. — «Химера». — Иди сюда.