Похоронены на Петроградской стороне

***

      Сережа ухмыляется, заинтересованно зыркает в сторону Олега и, показательно помедлив, тянется к губам, будто бы снисходит до молитв. Волков берет его лицо в ладони, пальцами поглаживает скулы, брови и место за ушком. Языки настойчиво борются за право превосходства одного над другим; не без Сережиного подыгрывания Олег забирает инициативу себе, напирает, намереваясь опрокинуть Разумовского на синее одеяло. — Олеж… — Сережа отнимает ладони Олега от своего лица, смиряет сожалеющим взглядом, успев предотвратить свое падение на звездное небо, — не здесь же. — Дурак. Я им сказал, что буду с девчонкой, провожать меня будет. Сказал, что комната нужна. — Я так похож на бабу, по-твоему?       Волков не сдерживает смех, то ли от Сережиного лица, резко сменившего выражение нежности, возведенной в крайность, на обиженно сведенные брови и сжатые губы, то ли от собственных шуток-отговорок: — Сказал, что ты так, за компанию, — и заслуженно принимает Сережин толчок в плечо. — Они скоро не в той кондиции будут, чтобы следить кто и с кем.       Волков все же подлавливает Сережу, наказывает за его отвлечение, пока тот смеется в ответ — окончательно опрокидывает на кровать, нависает сверху. Молчат. Олег вопросительно выгибает бровь, когда Сережины пальцы активно шарят по его ягодицам, в частности, задним карманам. — Да ты, я смотрю, во всеоружии, — Разумовский вроде как укоризненно потряхивает шелестящую ленту презервативов за спиной Волкова. — Стащил у новых знакомых. — Прям-таки стащил? — Ну ладно, выпросил. Пришлось обменять на пачку сигарет. — Какие нынче интересные расценки на черном рынке.       И снова смех заполняет комнату.       За последний год дружбы, окрасившейся любовным подтоном, они не решались перейти к чему-то более значимому — ограничивались откровенными ласками, дрочкой или минетом. Сережа никогда не просил, но Олег знал, что тот очень хочет попросить, просто стыдится и не знает… что нужно делать. Волков тоже не знал, к тому же боялся сделать больно — в его компетенции как защитника это точно не входило. А анальный секс без боли он представить не мог. Да и в целом он его никак не мог представить. Понимал, что это точно не как с девчонками, с которыми к восемнадцати годам он умудрился набраться хоть какого-то опыта. Каждая их близость в стенах детдома приносила скорее больше раздражения и стресса, нежели удовольствия: шугались любого шороха, насколько бы хорошо не спрятались от посторонних глаз. Сережу иногда прорывало на откровения: говорил, что хочет, чтобы их первый раз, настоящий первый раз, прошел в квартире, где они будут только вдвоем. Тараканы, если вдруг будут, не в счет. Волков запомнил.       Неминуемый момент неловкости обойти не получилось — теперь молча смотрят друг на друга, понимая, что ждут чего-то дальше. Олегу тяжело сформулировать вопрос о том, насколько далеко они могут сегодня зайти и не зря ли он вообще выменял свои сигареты; Сереже тяжело признаться, каких ухищрений ему стоило подготовиться к их первому разу в стенах детдома; сказать о том, откуда вообще прознал про разные тонкости. — Будь добр, выпроси еще и пойло, — Разумовский шепчет куда-то в губы, избегая всяческих касаний, но в качестве компромисса дразняще мажет языком по чужой нижней губе, — или ты никак не собирался угощать свою… девчонку?       Олег вовремя проглатывает просящее наружу «я мигом», унимает желание сейчас же впиться в манящие Сережины губы, встает, ныряет за скрипучую дверь. Возвращается в ту же минуту, пронося в комнату бутылку с сухим красным. Выглядит слегка виноватым. — Поделились только вином, — падает на диван рядом, отпивает из горла. — Я бы сказал, они целиком снабдили тебя первоклассным набором для развода на секс.       Разумовский тут же перемещается к нему на колени, устраивает свои бедра по обе стороны от чужих ног, зажимая Волкова — никуда не отпустит и никому не отдаст. Хотя бы до утра. Выхватывает из рук наполовину опустошенную бутылку, прижимает горлышко к губам и жадно пьет, нарочно проливая. Тоненькие бордовые струи стекают по подбородку на шею, затем на ключицы, вот уже окрасят футболку — но Олег реагирует, как всегда, вовремя, припадает губами к молочной коже, проходится языком по красным дорожкам, вылизывает, посасывает кожу, руками бережно поддерживает под поясницу. И чуть ниже.       Сережа непривычно дерзкий и чересчур смелый. Олегу нравится. — Кто кого еще развести хочет.       Пустая бутылка с гулом шлепается о паркет. Целовать человека, опьяневшего от вина, невыносимо приятно. Целовать опьяневшего Сережу. Пальцы свои Олег вплетает в рыжие пряди — те, как танцующие языки пламени, огибают их, опаляя ладони целиком. Волков входит во вкус, оттягивает рыжее полымя, крепко сжав в кулаке; Сережа недовольно шипит, но не протестует. — Слышишь? Би-2 играют. — Я вспомню ее на припеве. — Нет, ты вспомнишь сейчас. Не угадываешь — снимаешь что-то из одежды. — М-м, «Мой друг»? — Футболка.       Футболка отправляется на пол. В комнате с магнитофоном поднимается радостный вой толпы — кто-то произнес тост. Перед глазами — белая кожа, которую в пору сравнивать с мрамором от того, как близко к ней подходят вены и сосуды, как ярко расписывают отдельные ее участки. — «Восток»? — Джинсы, Сережа.       Их Олег помогает стянуть так, чтобы Сережа оставался на его коленях. Кажется, джинсы пуговицей звякают о пустую бутылку где-то возле кровати. Долгожданный припев наконец спасает Разумовского. Бортник взволнованно-нежно пропевает: «Отпустите синицу на верную смерть, пусть ее приласкает свобода». — И корабль плывет, — Сережа торопливо стаскивает одежду с Волкова, слова выдыхает в открывшуюся грудь, довольно рано поросшую чередой черных волосков, — и сквозь колотый лед… —… я смотрю в эту черную воду, — Олег запрокидывает голову и тяжело выдыхает, когда Разумовский наконец расправляется с ремнем и опаляет горячим придыханием головку уже напряженного члена, невесомо целует, распаляет.       Сосет он, как всегда, превосходно, хотя в самом начале не блистал вовсе; долго приходилось подсказывать, направлять — уроки не прошли зря. Делает он все именно так, как нравится Олегу, как Олег его научил: дразня, неспеша, играя языком, то кончиком проходясь по всей длине, то танцуя им вокруг пульсирующей во рту головки. Как бы Волкову ни хотелось насадить его сильнее, чтобы взял глубже, он всегда себя сдерживал, потому что однажды эта затея обернулась лишь рвотой и матерщиной. Дает Сереже возможность вести самому. Но Разумовский, кажется, решил его удивить — губы смыкаются у самого основания, Олег чувствует сокращение стенок глотки на головке и не может сдержать восхищения Сережиными стараниями. — Да-а-а, — снова собирает в охапку волосы, притягивает еще ближе, прося — или требуя — задержаться в таком положении хотя бы еще пару секунд. Сережа старается, но тут же мычит и протестующе упирается в бедра руками. Олег его отпускает, ждет, пока откашляется. — Ты такой молодец, — ловит влажный подбородок большим и указательным пальцами, нежно целует в мокрые губы. — Олеж, мы можем… попробовать?       Кончиков ушей тут же касается краска, щек — и того пуще. Сережа опускает глаза, все еще сидя на полу, когда чувствует, как Олег подхватывает подмышки и укладывает спиной на кровать, нависнув сверху.       Вернул все на свои места. — Ты точно готов?       Сережа надеется, что сделал все правильно, что тот стыд, который испытал сам перед собой, будет оправдан; что один знакомый из старой компании, с коими гонял на скейтах, посвятил его во многие нюансы по доброте душевной, а не просто напиздел шутки ради. — Да.       И все равно на то, что голос дрогнул.       Лицо Волкова вдруг наполняется особой нежностью, взгляд будто становится внимательнее, пристальнее, движения рук — деликатнее. После немых переглядок Олег заскользил пальцами вниз по животу, разместив руку в паху, поглаживая Сережу через тонкую ткань трусов, то и дело сжимая, чтобы сорвать очередной поцелуй с чувственно приоткрытых губ. И как же льстит тот факт, что Разумовский возбудился уже только от того, что отсасывал ему. — Если ты… не знаешь, я… подскажу.       «Идиот!»       Сережа готов сам себе влепить подзатыльник за такую формулировку — прозвучало так, будто он в этом спец и уже был с кем-то. Олег только улыбается в ответ — теперь уже он пытается скрыть проявляющийся румянец — спускается еле ощутимыми поцелуями на тонкую шею, ключицы и усыпанные веснушками плечи. — Если захочешь остановиться, сразу говори об этом. Если тебе страшно или больно. Если я что-то делаю не так. Понял?       Олег готов поспорить, что волнуется, как минимум, так же, как и Сережа, если не больше — оправдать доверие, сделать хорошо, не напугать. В мыслях перед сном Волков представлял их первый раз идеальным: Сережа, открытый и податливый, принимает его без труда, стонут в унисон, кончают одновременно и просыпаются в полдень. Разумовский, вероятно, думал о том же. В его версии, правда, первым вставал Волков и будил его ароматом свежесваренного кофе. — Так точно, — выдыхает Сережа с усмешкой, представляя, как однажды его Волку будут так же отвечать рядовые, когда дослужится… а даже до майора или полковника! Вдруг… в будущем. — Давай на живот.       Перед глазами — желтые звезды на полотне темно-синего неба. На спине — ладони и горячие губы, череда укусов за лопатки и ребра, тут же зализываемых широким языком. Сережа анализирует: Олег старается расслабить, заластить, чтобы… — Пустишь? — шепот над ухом.       У Разумовского сгорают щеки — ко всему был готов, но только не к коммуникации в подобный момент. Так странно это и так… приятно отзывается этот простой вопрос где-то внизу живота. Сережа тихо мычит что-то в покрывало, чувствуя, как колено Волкова продирается между его сведенных бедер, побуждая раздвинуть ноги. Олег наконец стягивает ненужное белье, оглаживает ягодицы, медленно, будто издевается — какого подтона краснота должна залить Сережино лицо, чтобы он наконец сделал что-то более… чтобы уже скорее? А Волков действительно наслаждается, потому что за прошедший год уже привыкли к наготе друг друга, выучили степень чувствительности разных мест, запомнили изъяны кожи и форм.       Но именно сейчас все какое-то новое. Сережа снова стесняется тонких белых растяжек, переходящих с внешней стороны бедер на ягодицы; а Волков любуется ими, как когда только впервые увидел; первая мысль тогда была: «наверное, из-за того, что очень резко и быстро расти начал». И правда, Сережа сам это понимал, но было чертовски обидно, чем ему обернулся этот быстрый рост. Так же и Олега мучали переживания о том, что, вероятно, Сереже неприятна, может, даже отвратительна степень растительности на его теле. Оно вроде как по-мужски, но как-то даже слишком… Разумовский же не уставал убеждать, что волку положено быть пушистым и большим зверем.       А потом задумываешься: вроде и изъянов никаких нет. Одни только любимые особенности — вдолбить бы еще это в головы друг друга.       Руки вдруг исчезают, Сережа оборачивается: Волков достает из-под дивана смазку, которую заранее там припрятал. Стратег. — Занял денег у приятеля, на медкомиссии познакомились. Сочтемся потом. — Волков… Я тебя не заслуживаю. — Ты и не должен меня заслуживать. Ты вообще любовь заслуживать не должен, она тебе без очереди полагается.       Сережа вдруг ощущает легкость, будто шагнул на ступеньку вверх на пути к чему-то. Возможно, разговоры об этом даже помогают избавиться от стыда и настраивают на нужный лад. Как сейчас. Подушки и синее покрывало все равно к месту, потому что Сереже все еще жизненно необходимо зарыться в них лицом, когда скользкие пальцы принимаются поглаживать по ложбинке и разминать вход. Он дрожит от избытка новых ощущений, когда внутрь продирается один палец — похоже, и Олег преисполнился в своих познаниях о всяких тонкостях — принимается двигать им взад-вперед, потирая подушечкой разные стенки поочередно. — Ну что, правильно я все делаю? — улыбается.       Сережины кулаки, чувственно сжимающие все, что попадается под руку, говорят за него, компенсируя его проблему с озвучиванием слов. Олег решает, что они поработают над этим в будущем. А пока пытается добавить второй палец — Сережа лишь вскидывает бедра навстречу; достаточно храбро с его стороны. Достаточно опрометчиво, потому что, несмотря на пришедшую расслабленность, появляются отголоски боли и теперь хочется только зажаться. — Олег, стой.       Да, рано. Два пальца тут же исчезают, их несанкционированно заменяет горячий язык — Сережа ахает от неожиданности и в исступлении комкает простыни от перемешавшегося внутри стыда и желания одновременно. Стыдиться, казалось, уже нечего, но сюрпризы всегда тут как тут. — Блядь, ты ж смазки нажрешься… — Следи за своим языком — не моим.       Разумовский даже пропускает смешок — Олег умудряется журить его за брань даже будучи в таком… деликатном положении, довольно вылизывая чужую задницу. Планомерно приближается тот момент, когда Сережа больше не в силах заглушать рвущиеся наружу звуки — Волков поощрял его откровенность, говорил, что нравится слушать его стоны, но для Сережи это всегда было каким-то непосильным испытанием: дать волю эмоциям, показать себя изнутри. Когда Олег так старается, даря такую откровенную ласку, сдерживаться просто незаконно, поэтому он наконец отпускает себя: довольные, урчащие стоны мимо подушки — Волкову, как бальзам для ушей. Он возвращает два пальца внутрь, один за другим, и принимается медленно растягивать, слегка разводя упрямые стенки и медленно двигаясь.       Сережины стоны тут же сходят на нет, он болезненно сводит лопатки и снова зажимается. — Может, ну его, а? Доведу тебя, как раньше, и все.       Разумовский только мотает головой, еще сильнее комкая под собой подушку. Отчаяннее. — Тебе же больно… — Ты делаешь все так… аккуратно, с девками так даже не нежничают. А я… бл… что со мной не так?       Олег останавливается и больше не совершает каких-либо движений, но пальцы оставляет внутри в надежде на то, что Сережа сможет пока привыкнуть хотя бы к ощущению какой-никакой заполненности. — С тобой все нормально. Просто время нужно, терпение. — У тебя член всю ночь колом простоит, пока наконец не получится?       Волков все понимает. Сережа поставил окончание этих суток на счетчик, ровно до рассвета следующего дня, ровно до выхода из парадной, до вокзала, до верхней полки и крика «Провожающие, на выход». Хочет всего себя успеть отдать, все чувства и не озвученные слова, чтобы хватило не на месяц — ровно на год — чтобы день в день, когда подошвы пыльных берцев шагнут с последней ступеньки вагона на перрон, когда руки сожмут в крепких объятиях, чтобы только тогда почувствовали, каково им было, как сильно не хватало, как было невозможно представить, что переживут, что дождутся. Олегу хватит, даже больше, нежели на год, если вдруг что, хватит; достаточно уже только Сережиного существования и размера его любви, которая не вмещается в его сердце. — С тобой он и сутки к ряду простоит, Серый. Хватит бухтеть, поверь просто, что я уже даже от этого могу кончить, просто от тебя, от того, как ты стараешься. Веришь? —… верю.       А щеки краснеют.       Волков целует в макушку и заботливо подкладывает под бедра одну из подушек, чувствуя, как сильно Сережа сжимается на его пальцах, пока приподнимается; и снова расслабляется, когда опускается вниз. Хочется почувствовать это не только пальцами. — Выдержишь третий? — Да. — Я сразу уберу, если скажешь… — Да давай уже!       Олег решает не спорить и положиться на Сережины убеждения; и не ошибается — спустя какое-то время Сережа наконец тянется к своему члену, еще выше вскидывая слегка подрагивающие бедра. Значит, легче, значит, хорошо. Ну или хотя бы не плохо. Волков решает усугубить: властно, но заботливо обвивает пальцами шею, прижимается животом к спине, принимается целовать и покусывать плечи. Большим пальцем лезет в приоткрытый рот, обжигаясь о горячий язык, водит по губам, размазывая по щекам влагу. — Ты уж определись, куда трахать собрался, — Сережа посмеивается, игриво прикусывает чужую фалангу. — Всего тебя хочу.       Волкову очередным спазмом сводит низ живота, терпеть больше нет сил. Упаковка от презерватива с характерным звуком рвется; Сережа упорно старается не потерять такими долгими усилиями создаваемый настрой, удержать, сконцентрироваться. Или, может, лучше, наоборот, отпустить себя и не думать… Не думать действительно получается — когда Олег притирается сзади, добавляя смазки и оглаживая ягодицы, и так правильно толкается вперед, уже ожидая, когда Сережа попросит остановиться, подождать. И тот просит, пару раз или все десять — не так важно, потому что, в конце концов, Разумовский почти полностью его принимает. — Сереж, так узко… Расслабься еще немного.       Сережа старательно концентрируется на ровном голосе, на агрессивном гитарном проигрыше очередной песни, доносящейся из-за стены, на запахе старых перьевых подушек, на желтых звездах; отдельным пунктом для себя выделяет кончики пальцев, поглаживающих чувствительное место на пояснице. Волков чувствует, как кольцо тугих мышц наконец расступается, под давлением впуская его глубже. Сережа пылко кусает губы, жмурится, сводит брови и сжимает кулаки. — Ты как? — Олег гладит по волосам, целует в загривок; прогнозирует все возможные ошибки и заранее старается их избежать. — Нормально. Просто… подожди немного.       Жизнеутверждающий метал из магнитофона сменяется лирикой, и разнеживающий голос Васильева поет о том, что в свое время Сережа нарисует круги на полу, на потолке и стенах; забудет последний взгляд Олега, но через сотни лет должен узнать его голос. Что они будут пить и смеяться, как дети. И вероятно, они уже похоронены на Невском. Ну или в их случае — на Малом на Петроградской.       Олег начинает двигаться плавно, понемногу набирая обороты, все с большей силой вжимая в твердый матрас, внимательно вслушиваясь в Сережины стоны — убедиться, что от удовольствия.       Позволять Сереже метаться по синему омуту простыней, удобнее прогибаясь.       Вдыхать аромат волос.       Слизывать вишневый вкус с призывно распахнутых губ.       Динамики магнитофона кричат о том, что Олега ждет поезд на вокзале, а Сережу в зазеркалье никто не ждет; его уносят, ведут ко дну две, соединенные в одну, рельсы. Последнее яростное «Мы будет трахаться на Невском проспекте» подводит Разумовского к краю: он кончает, полностью выбившись из сил и даже не вытаскивая из-под себя руку, после пары толчков с оттяжкой, когда Волков попадает точно по простате. — Прости…       Сережа смущенно краснеет. Олег накрывает ладонь своей ладонью, сплетает пальцы; покидая Сережино нутро, подталкивает в бок. — Все хорошо, — собирает взмокшую челку, заводя за ухо, целует в уголок губ. — Перевернись. Хочу тебя видеть.       Веснушки у Сережи особо заметны, когда румянец окрашивает всегда бледное лицо. Поэтому Олег любит вводить его в краску — чтобы сцеловывать россыпь крошечных звезд с носа и век. — Ты такой красивый, — Волков смотрит в глаза и каждым произнесенным словом будто признается в любви; если ему вообще нужно в этом признаваться. — Хочу запомнить таким.       Принимая его в таком положении, закинув худые ноги на плечи, Сережа кусает ребро собственной ладони, лишь бы не сорваться на крик, потому что Олега теперь слишком много, Олег слишком глубоко и слишком хорошо его берет. И как смирить мысль о том, что это впервые, впервые так хорошо, и, возможно, в единичном экземпляре.       Олег стискивает челюсти, сдавленно и шумно дышит, падает на локти над Сережиным лицом. Снова ладонь на взмокшей шее, пальцы в волосах; нежно тянут назад, чтобы открылся и подставился. Волков дает волю своему единственному желанию, которое Сережа никогда не приветствовал: вгрызается в нежную кожу губами, оставляя иссиня-бордовый засос, напоминающий нераспустившийся бутон. — Сереж, песня. — Ты серьезно? Сейчас?       Чужое дыхание жидким огнем разливается во рту, а глаза застилает пеленой новой волны подступающего оргазма. Мокрые шлепки только подзуживают, бедра липнут и влажно трутся кожа о кожу; Сережа снова на грани и ему плевать на чертовы песни, на то, что каждая последующая строчка звучит, как неизбежное предзнаменование. — Агата, мать ее, Кристи.       Разумовский скрещивает ноги за Олеговой спиной, впивается ногтями в лопатки; мстя за истерзанную шею, оставляет краснеющие полосы на плечах. Волков ловит себя на грязной, но привлекательной мысли о том, что хотел бы взять Сережу без резинки, чтобы как одно целое. Впишет в список желаний после возвращения. Под номером один. — Я на тебе, как… а-ах, — кончает Сережа с криком точно в тональность припева, пачкая животы обоих, в этот раз не касаясь себя, но довольствуясь лишь трением о горячую кожу, свою и Олега, —… как на войне.       Волков сдавленно хрипит, кусает в шею, кажется, уже приумножает количество алых засосов, и кончает следом, загнав член так глубоко, что Сережа, уже не играючи, впивается в плечи. — А на войне, как на тебе, Сереж.       И правда.       Отдышаться получается не скоро, какое-то время так и лежат; на бок Олег заваливается, когда Сереже становится трудно выносить его вес. Разумовский жмется щекой к родной груди, душой — к душе. Зеленые ромбы на обоях сплетаются в хаотичный узор. Похожи на армейский камуфляж. — Если будет что-то по типу второго афгана и ты там кони двинешь, я, блядь, не переживу.       В груди — еще не наложенные швы расходятся на воспаленной ране; в уме — пустота заменяет сочиненные сны, просмотренные до конца, по нескольку раз. И нужна очередная сказка, чтобы хотя бы во что-то поверить. А верить хочется в то, что их за руки вытянет несчастливое утро следующего дня.