peur et doute

             Хенджин смеется с ребятами после выступления, так чисто и мягко, колышется рожью пшеничной в полупустом зале, — почти все искренне верят, что счастлив, — он лисьим прищуром скрывает грусть, прощается тепло, как всегда, ни о чем лишнем не намекая, и обещает вернуться. Руки у него холодные, замечает Чан, но молчит, хоть и знает.       За улыбкой — агония: от пустоты в ладонях, от трясущихся пальцев, от уставшего тела, что пропахло ромашкой и сандалом — невыносимо, хочется сбежать, оторваться, забыться. Цветы ему часто дарили, смущенно улыбались и мягко дрожали, как осенью незащищенные шарфом лёгкие, теплили ладони перчатками и смехом искристым и чистым пронзали до самых пяток. Теперь и не дарят — не достоин, считает (невозможно, больно).       Хенджин уверен, что он просто устал. Бороться, искать, делать вид, что всем нужен. Бить колени и локти стирать в порошок, улыбаться фальшиво на ужинах. Смотрит в зеркало — брови сведенные, губы в синеющей дымке, что-то не так. Кто он? Он в памяти прежний, тот мальчишка с мечтами — бесстрашно, рубцами и ссадинами, обожженными легкими и поломанными костями, тянется к нему, не помня тревоги, не чувствуя боли, не зная убогого слова «сдаюсь». А нынешний Хенджин боится разбиться, боится не оправдать ожиданий, ведь тот мальчишка с мечтами сильнее, упорней, желанней, он с огромными крыльями, испещренный надеждой, но чем ближе тот к звездам, тем страшнее становилось летать.       Как поверить в любовь миллионов, если страшно влюбиться в себя?       Хенджин закрывает глаза в одиночестве — мир утопает в мелодии, эфемерными пятнами кружит на ресницах, движения дикие, резкие, будто бросается в омут, в опасный вольер. Так некрасиво и неинтересно, он словно в цепях, притулившихся к шее, танцует в оковах (и в них же умрет), отдается порыву и снова — ад настигает тишь беззаботного поля, боль разливается усыпанной листьями вьюгой — он почти что погиб в одичало настигшей неволе своих мыслей и чужого нелепого слова.       Дышит рвано, ластится к воздуху, это все невозможно терпеть. Он мечтает вернуться к истокам, слепить веру, наконец-то открыться себе. В одиночестве сложно.       Слышен скрип, ветер мешается с ливнем. Языком он ведёт по искусанным губам, стирая ало-подсохший след, и не замечает перед собой человека, безропотно следящего за ним какое-то время. Вкрадчивое касание по кудлатой голове и робкая дрожь по эйфорично-напряженному телу — Хван весь внимание в сумеречную глубь его спальни. Там силуэт человека, которого он узнает за сотую доли мгновения, по позе неловкой, безмерному свитеру и хриплому «хей» — табуном моросящим мурашек по вспотевшей спине. Хван улыбается нежно (случайно нежнее, чем его «привет»), прикрывает глаза и вздыхает, ожидая вопроса в ответ.       — Джинни, ты в порядке? — говорит ночной гость тихо, глушит трепет неугомонного сердцебиения Хенджина глубоким бархатом, цепляется взглядом за слабые точки, чтобы выудить ответ раньше (взгляд блестящий без света, язык тела бессовестно-искренний). Бан Чан пришел, заранее понимая.       — Я в порядке, — резью на языке остается, и Хван старается замести следы. С Кристофером сложно. Он по смятой бумажке измазанной в красном вычислит пальцы, владельца мягко-кошачьих шагов, по вздоху узнает причину несчастья, по сердцебиению — что кто-то влюблен. Слишком внимательный, чуткий, до жути, до замирания тела и взгляда — Джинни не страшно нисколько, он просто подобным отравлен (пленен).       — Ты уверен?       — Ну разумеется, хён.

Ложь, ложь, ложь.

      — Мне кажется, это не так. Ты ушел опечаленным чем-то… и выглядишь разбитым. Очень.       Чановский голос по сердцу ножом, он сегодня беспокойней и тише, как будто спросонья вспоминает кошмар, остается лишь заговорить по-английски, чтобы с «Джинни» в итоге покончить. Это ловушка, слова попеременно на языке, — «все не так, не волнуйся, отстань, прекрати» — что-то внутри орёт кошками, лысыми и недружелюбными, словно в них поселился бес. Хенджин стирает с лица эфемерную грубость, прячет костяшки поглубже в рукав, ему не хочется спорить, не хочется всё потерять.

«Ну почему ты такой?»

      — Все хорошо, хён, — говорит и жалеет, ведь мягкое «нет» в ответ, и снова его улыбка, которую Крис боится — она похожа на самосожжение, намертво закрученный болт в утверждении. Хвану стыдно.       — Скажи мне, пожалуйста.       Минута — молчание, секунда на то, чтобы заметить, как (шрам малиновый) уста дрожат, и в глазах, сощуренных по привычке, вот-вот разразится тоскливый пожар. Бан Чан чувствует каково это — внутри пузырится навязчивая грусть, беснуется и журчит, жаром обдавая легкие, так колко, неуютно, больно. Никто не видел этого час назад, Хван думает, что никто и не заметит сейчас, даже он.              Но слёзы предательски выдают, опаляют щеки, прямо перед его лидером, застывшим в сочувствии, смотрящим на равных. Горячо возле скул, неприятно щемит под ребрами и хочется вновь сбежать. «Ведь всё хорошо» — кричит про себя, а на деле заходится в хохоте и слышит эхо любимых ноктюрнов, в которых он однажды зарыл своё «хорошо». Перед хёном так стыдно, но не будь это он, Хенджин бы никогда не заплакал, никогда не признал своей боли. Тот всё поймет, как дневник подростковый с исчерканными и мятыми страницами — такой родной, недооцененный.       Тихо спросит — что мне сделать для тебя? Мороженое, «очень странные дела», а может позвоним твоей маме и позовем к телефону Ками? Я сделаю всё, всё, всё — Хван читает мысли молчащего Чана, там планов на сто лет вперед:       — Просто будь рядом, — опережает осторожно, зовет, пряча заплаканное лицо в сгибе локтя, чтобы никто чужой не подглядел его слабость.       Крис же подглядел давно, разделил и принял. У них ведь боль на двоих точно ядом травит голову, и Чан помнит мерзкий стыд и страх — ему когда-то шепот рассказал по-новому, о том, как плохо поле принимает прах. О том, как его громкому голосу суждено стать замыленным шумом, как амбиции рассыплются сухими листьями, как он абсолютно застрянет душою средь густых сорняков, в одинокой лачуге, непонятным и странным ребенком. Шепот тот рвался на пули, пробивался в легкие, что Чану было привычней молчать в тревоге, видеть птиц свободных, а затем и своих — в загустело-чернильных оттенках бескрылых. Он был мечтающим путником, разбившим свой компас в необъятной пустыне (больно, невозможно), пока не встретил еще одну мечтающую душу, мгновением долгим перед его глазами застрявшую, такую горящую и страстную, в которой он видел собственную, немножко заросшую шипами и сомнениями, но по-прежнему ищущую и настоящую.       Нашел человека, в чьих танцах, как в мраморе, навечно запечатлена свобода и искренность, чьи движения и голос оливковый, — масляный и в бархате, по коже незримый пожар, — как долгожданные письма из родного города и как тихо звенящие колокольчики бело-синие, притаившиеся в траве (шелест её сливается с морем и гудением малиновых полей, всё до одури сладко кипит на языке) — счастье немыслимое.       Кому нравится быть глупым и нецелованным, плакать от выученных куплетов и пролитого кофе. Кто пытается скрыть себя в измученной улыбке, пытается себя скормить своим беснующимся страхам, столкнуть себя в морозное огнище (наверно, хочет бросить на пол бутылку дорогого белого вина и вместе с тем огнём поломанную спичку), но всё равно живет и верит, храбрится и идет вперед, впивается осколками своей простой любви в нуждающееся сердце — она пятнает осторожно, обнажает одетого в погибель из комплексов и грызущихся внутри пираний человека, которому однажды нашептали и внушили ложь.       Хоть и гореть вдвоем, как светлячки горят в ночной ольхе, под вой сирен в объятиях небрежных друг друга, в горле Чана тлеет любимое слово. Слово — Хенджин, память — руки его, и ему хотелось бы снова и снова держать их, пока оба идут за мечтой. Пальцы в колосьях и с запахом гари, в тучных и мрачных лесах затерялись и стерлись следы, ведущие к пропасти, остались только те, что приведут к нему (всегда-всегда) он будет рядом, пока сам в безмятежном плену своих мыслей, он утонет и в смехе, и в горестях, задохнется во всхлипах чужих, чуть слышных, поверит во все миражи — он будет в порядке, однажды, когда не придется идти по следам. Когда Хван улыбнется и скажет «все хорошо» — и это окажется правдой.       — Я рядом и горжусь тобой, — коротко шепчет в ответ, а в голове эпопея, внеплановая и полная заморочек, красивых слов и обещаний, которые всплеском потом превратятся в очередные (драгоценные) песни и стены расплачутся от тихих признаний.       Этого достаточно, он знает.       Обнимает и жмется ближе, к прожженным краям и биению сердца, к знобящему и кровоточащему, к стертым до шрамов локтям и коленям, к сжатым губам соленым и шелку любимых волос. Жмется к печали, чтобы она не кусала только его одного, притирается к страхам, как к близкому другу, — шепчет терпкое «отпусти» — и ладоням трясущимся дарит приют в дрожащих своих без вопросов, с коротким и ясным «прости». Хенджин благодарным ребенком на плече сопит, точно сонный кот, но чувствует чужие слезы на пальцах, а на запястьях лепестки, и не может понять, как он, обросший крапивой (для того, чтобы его не топтали), распустился тюльпаном красивым и улыбкой, заглушенной нежностью чановских губ.

Давай вместе спускать жизнь на стихи и танцы,

непохожие на небо и звезды.

Хён, прошу, давай вместе научимся жить и не бояться.