краски из одной палитры

— Что ты делаешь? — спрашивает Арсений после того, как Антон целует его, подтянувшись на локте вперед по золотистому покрывалу отельной кровати. Технически, он в курсе, как работают поцелуи, что они из себя представляют — плавали, знаем. Губы прижались к губам, пальцы поползли почему-то сразу по бедру в джинсовой штанине, дыхание на какое-то мгновение выбилось из тела и потерялось в пространстве между. Если быть полностью откровенным, «что ты делаешь?» он тоже спрашивает только в своей голове; так грамматично и чисто сформулировать вопрос наяву у него не получается. Так что на самом деле: — Ты че? — спрашивает Арсений, когда Антон целует его первый раз на жестком матрасе отельной кровати, подтянувшись вперед на локте. И добавляет для выражения чувства полной растерянности: — Блядь. Между ними валяются карты незаконченного кона в дурака, из умной колонки Алисы доносятся отвратительные хиты русской эстрады вперемешку с треками самого Антона, за окном отчаянно грохочет гроза. Арсений прислушивается к грому и думает, что сердце у него в ушах колотится почти так же сильно; дай бог, Антон за шумом грозы не услышит. Шастун обычно на каждый раскат немного дергается и недовольно жмет плечами, бормоча «ух, блять»; но сейчас он глаз с Арсения не сводит, только смотрит в его лицо и на губы совсем непонятно. — А че, — отвечает Антон примерно в том же стиле, — нет? Арсений не знает, что на это сказать. По сути, да. — Нет, погоди, — говорит он из упрямства. — Шаст. Погоди. — Гожу. — Ты разве… — две бутылки пива и три стакана отвертки в пропорции пятьдесят на пятьдесят сильно мешают ему формулировать мысли более адекватно. — Ты разве… м? Он поднимает брови на свое многозначительное «м?», произнося его в нос и с усилием, и надеется, что Антон его поймет. — А к тебе типа вопросов нет? — лыбится Шастун в ответ. — Ты мне ща стрелки не переводи. Арсений, может быть, и пьяный, и теперь еще и несколько сильнее сексуально заинтересован, чем обычно, но это никак не мешает его раздражению разгоняться от нуля до ста за считанные секунды. Бесится он легко; Антон это в нем обожает до щенячьего визга. Поросячьего? Антон прыскает в ладонь и неудобно заваливается на локоть, совсем падая на кровать на бок. Хорошо, что это кровать в номере Антона — в своей Арсений бы не дал ему сидеть в уличной одежде даже поверх покрывала. — Да бля, — говорит Антон. — Ты даже сейчас виляешь как уж. Почему ты такой уж? — Так, ну, — Арсений мотает головой. Думать сложно. — Ты это начал. Хули теперь я виноват? — Да в смысле виноват? — А что ты говоришь, что ко мне вопросы должны быть? Антон опять ржет и бегает глазами по лицу Арсения. — Ну как будто ты с мужиками не ебешься. Арсений хватает ртом воздух немного театрально. — Это здесь при чём? Брови Антона взлетают высоко вверх, почти теряясь под блондинистой высветленной челкой. Он весь немного растрепанный, очень расслабленный, очень дурацкий. Зачем Арсений поехал с ним вдвоем на этот фест в Казань? Знал же, что однажды дело добром не кончится. Хоть раз за эти десять лет их сугубо профессиональные отношения должны были дать осечку, и удивительно, что это происходит только сейчас. — В смысле «при чем», Арс? — Ну, — все из того же невнятного принципа продолжает спорить Арсений, вместо того чтобы сдаться, поцеловать его еще раз и оставить разговоры на потом — мол, когда золотая рыбка сама прыгает к тебе из моря, ты не доебываешься до нее, что рыба на воздухе задохнется, да и речевого аппарата у нее быть не должно; когда журавль опускается с неба в руки… ой, фу, блядь, про Журавля ещё думать. Ну нахуй. — Ну ты понимаешь, что даже если я ебусь с какими-то там абстрактными мужиками в свое свободное от работы время, — он показывает ладонью в воздухе точку, в которой находится его секс с мужиками, с которыми у него, к сожалению, было не так много и часто, как воображал себе Антон, — то до того, чтобы на пустом месте сосаться с гетеросексуальным тобой, еще вот такой должен быть прыжок, — и он показывает второй рукой максимально далеко, чтобы показать, как сложно было бы ему построить эту связь. — А схуяли я гетеросексуальный? — вздергивает бровь Антон, тянется через Арсения на тумбочку и нагло ворует его стакан с отверткой. Арсений подвисает и позволяет ему пить его отвертку абсолютно безнаказанно. — А давно ли нет? — Ну, — Антон задумывается, — даже не знаю. Наверное, типа… baby, you were born this way, — совсем не попадая в ноты, поет он. Арсений трет лицо ладонью. Хочет ли он обсуждать тонкости определения ориентации в два часа ночи, или он хочет поддаться этому странному наваждению, хорошо поебаться и спокойно уснуть? — Ты типа пять раз посмотрел мне на губы, перед тем как я тебя засосал, Арс, — добивает его Антон. — Ну прям даже не скрывался. — У тебя прям опыт есть, хочешь сказать? — все еще обрабатывает его откровения Арсений. И ты все это время молчал, думает он. Антон ржет прямо в отвертку. Может, у него тоже нервное. Арсений вот бесится, Антон ржет. — Прям опыт, Арс, — корча очень серьезную гримасу, отвечает Антон. — Прям дохуя опыта. Да конечно нет, в смысле, ну есть что-то, но не прям серьезно, чтобы мутить с кем-то. Арсений долго молчит. — Я имею в виду, Арс, — пытается Антон снова, — почему я… про то, что мы… ну, про нас… ну типа. Ну как будто мы реально последние, кто это видит. Так почему нет-то, когда оно да? — И для тебя да? — переспрашивает Арсений. Наваждение никак не проходит. — Ну так как будто я бы просто с нихуя бы к тебе полез, — громко фыркает Антон, и Арс почему-то ему верит. — Мы не очень хорошо разговариваем, да? — в конце концов сдается Арсений. Ему тоже наконец становится немного смешно. Антон лыбится. — Хочется надеяться, что трахаемся мы лучше. Арсений ни в чем не уверен, но он готов проверить на практике. Антон опять подтягивается на локте вверх, и опять его целует, и в этот раз Арсений открывает рот только для того, чтобы встретить его язык своим; ему мокро и горячо, и все внутри сразу поднимается и прыгает Антону навстречу. Он путается в руках, подтягивая затылок Антона ближе одной, ворот другой. — Другое дело, — говорит Антон. — Ебало завали, — говорит Арсений. Он сползает вниз по кровати, опускаясь на уровень Антона. Карты сыпятся со скользкого покрывала на пол, но Арсений совсем не против потерянной игры — Антон ему разве что на погоны ещё не разложил, хотя уже и к тому был близок. У Антона невъебенно длинные ноги. Арсению впору в них заблудиться; он проталкивает свое колено между бедер Шастуна, чувствуя твердеющую ширинку, кусает его за нижнюю губу, прижимается ближе всем телом. Антон тихо мычит и звучит немного удивленно. А чего ты хотел? Сам напросился, — мстительно думает Арсений. На Антоне дурацкая, огромная, как полотно, клетчатая рубашка с кучей пуговиц, и Арсений принимается раздраженно их расстегивать судорожными движениями. Антон не торопится: запускает холодные ладони ему под футболку, притирается телом и тычется мокрыми губами в шею, скользит все ближе к уху, лижет языком, кусает, оставляет засосы так, что у Арсения сводит низ живота. «Чтоб хуй стоял и деньги были», — сказали они самый очевидный тост, когда чокались сегодня вечером первым стаканом. Арсений свято верит в исполнимость тостов; с ними надо быть как-то аккуратнее. Хуй стоит дай боже. Ему наконец поддается последняя пуговица, и он сдергивает рубашку с плеч никак не помогающего ему Антона. У того в зеленых глазах снова рассыпается смех, но он благоразумно оставляет все приколы при себе и привстает, чтобы скинуть рубашку. Арсений стаскивает с себя футболку, очень довольный собой — глаза Антона бегают по его груди и животу, и он чувствует гордость за все утренние тренировки и новоявленную мускулистость собственного тела. Антон весь по-прежнему вытянутый, тонкий, хоть и не такой худосочный, а немного раздавшийся в плечах и отпустивший мягкий живот. Он поджимает губы, и в его глазах впервые за весь вечер проскальзывает неуверенность. Арсений набрасывается на него, как запущенная в космос ракета, — очень стремительно сбивает обратно на кровать, всем корпусом роняет на подушки, залезает сверху, пытается расстегнуть ширинку, вылизать языком рот и потрогать руками абсолютно везде. Руки Антона расстегивают на нем пуговицу джинсов, дергают молнию вниз и ныряют прямо в трусы. Арсений хватает ртом воздух и выгибается в спине. — Какая же ты блядь, — говорит Антон с искренним восхищением. — В хорошем смысле. Он, к разочарованию Арсения, убирает руку, но потом совсем блядушно облизывает пальцы и ладонь и возвращает их обратно. — Кто бы говорил, — бормочет Арсений и снова гнется в спине. Ему неудобно, в джинсах жарко, недорасстегнутая ширинка Антона мешает нормально на нем сидеть, запястье Антона выгибается под странным углом, чтобы залезть ему в штаны; но рука Антона на его члене в первый, сука, в жизни раз, и он готов закрыть глаза на все остальное. — Арс, — кряхтит Антон, — погоди немного. Ща. Он снова убирает руку и подаётся бедрами вверх — Арсений явственно ощущает его твердый член ягодицами, и это немного сглаживает неудовольствие от убранной ладони. Антон извивается под ним ужом, пытаясь стянуть с себя штаны вместе с трусами. Арсению приходится с него слезть, чтобы снять и свои тоже, и это все получается совсем не так эффектно и сексуально, как ему хотелось. Губы Антона снова находят его; Арсений встречает его рот своим, приглашающе открытым. Антон наваливается на него сверху, тяжело, жарко, и от него пахнет дезодорантом с ментолом, водкой и апельсином, и Антоном. Арсений стонет, когда их члены соприкасаются. — Ух, блядь, — выдыхает Антон. Он упирается лбом в лоб Арсения, дышит очень неровно и явно плохо знает, что делает. Его руки гуляют по телу Арсения, крепко сжимают ягодицы, и он двигает бедрами, неловко, неосознанно потираясь. — Ты в следующий раз предупреждай хотя бы как-то, — говорит Арсений, жмуря глаза и отводя взгляд в потолок. Лицо Антона теряется в сгибе его шеи, и язык снова исследует чувствительную кожу. — Я бы подготовился. Руки Антона сжимают его ягодицы чуть сильнее. — Прям подготовился бы? Прям… можно было бы? — А че нет-то? — улыбается Арсений. Да все тебе можно, думает он, ты только не томи. У Антона явно нет плана — не то и не надеялся так далеко зайти, не то понадеялся на импровизацию, не то жизнь оказалась не очень похожей на порнхаб. Арсений толкает его в плечо, снова переворачивая на спину, и сползает вниз. Ниже, ниже. Тяжело дышит в дорожку волос под пупком, целует кожу, обхватывает член рукой. Антон звучит очень отзывчиво: громко стонет, толкается в ладонь. — Ты потише, — просит Арсений. — Мы не у себя дома все-таки. — Люди постоянно ебутся в отелях. — Мы два мужика, Шаст. — Да кто там, блядь, будет вслушиваться? — Шаст. — Да понял я, понял. Антон роняет голову вбок и подносит кулак к губам, готовый, если что, затыкать рот от стонов. Вторая его рука неуверенно ложится на волосы Арсения. Арсения уговаривать брать хуй в рот не надо: он со знанием дела обхватывает губами головку и скользит вниз. От Антона доносится задыхающийся стон, слишком плохо замаскированный. Арсению немного хочется его укусить, но он себе такого не позволяет. Он начинает медленно, пуская то за щеку, то в горло и обводя языком, но темп быстро нарастает: Антон плавно подается бедрами вверх, и его рука сначала совсем мягко, а потом все увереннее подстраивает Арсения под нужный ритм. Арсений сам рукой стискивает пальцы Антона на своих волосах и смотрит на него снизу вверх с вызовом. Антон его понимает: благо, не зря столько лет срабатывались в импровизации — и начинает трахать его в рот все сильнее и увереннее. Арсений одной рукой ныряет вниз, принимаясь неловко себе дрочить. Смазки на головке не хватает, ему немного неудобно в этом положении и немного сухо, но от того, что его наконец ебут в рот — и не абы кто, а Антон, настоящий, оригинальный, тот самый Антон Шастун во плоти, — закатываются от удовольствия глаза. — Пиздец, — стонет Антон. — Пиздец. Пиздец. А ты сможешь прям так кончить? Арсений согласно мычит. У него разъезжаются колени. Смазки на члене выделяется еще, и рука наконец двигается скользко, хорошо. — Пиздец, — говорит Антон еще раз, глядя на него во все глаза. Он кладет вторую руку на голову Арсения, зарывается в его волосы двумя пальцами и ускоряет темп. Арсений — что в этой ситуации очень позорно, учитывая его возраст и неудобное положение для дрочки, — кончает первый. Он рвано двигает бедрами в свою руку, неровно мычит в член Антона, жмурится и выплескивается себе в кулак. Чистота покрывала в комнате Антона вообще не на его совести. — Охуеть, — говорит Антон. — Ты реально? Арсений снова согласно мычит. Антон немного сбавляет темп и как будто бы хочет его отстранить, но Арсений не поддается, вцепляясь пальцами в его бедро. — Арс, погоди… — рвано говорит Антон. — Я же ща… бля… Он с громким стоном (который вообще не попытался заглушить, зараза) кончает Арсению в горло, стискивая его волосы из-за всех сил. Член Арсения снова заинтересованно дергается, но он отдает себе отчет, что сил у него уже нет. Он устало опускает голову на бедро Антона. Может быть, они смогут так лежать до конца жизни, и не надо ни о чем говорить, и не надо трезветь, и не надо думать про проебанные десять лет. — Я это, — говорит Антон, — я бы тоже тебе отсосал, если бы ты уже не… ну, всё. Ты не думай, что я какой-то… типа не стал бы. Арсений вообще об этом не думал. — Окей, — говорит он обессиленно. Антон еще какое-то время молчит. Арсений ощущает сильную пульсацию его бедренной артерии у себя под щекой. — Было круто, — говорит Антон. — Мне. Особенно для первого раза. — Для первого? — на всякий случай переспрашивает Арсений. — Ну а че нам теперь-то дурака ломать, — фыркает Антон. И правда, думает Арсений. Очень логично, думает Арсений. Как бы им вытащить грязное покрывало из-под себя, чтобы залезть вдвоем под одеяло, и как бы ему поднять голову с бедер Антона и подтянуться повыше, чтобы лечь на подушку, думает Арсений. Остальные проблемы он придумает завтра.