It Was Written in Blood

      Пальцы с бешенной скоростью прыгают по клавиатуре, чей шум нарушает тишину в комнате. Взгляд устремлен вперед, на ровные строки текста, режущие сознание Кима все сильнее и сильнее.

Кровь лилась горячей рекой по губам, спускалась по шее прямо под ворот рубашки. Белый окрашивался в красный, стремительно распространяющийся по мягкой ткани, так же быстро, как мысли менялись в сознании человека, сидящего в кресле.

Тень рядом с ним металась из стороны в сторону, менялась в размере и форме. Рассмотреть нападающего невозможно: темно, да и кровь бьет в виски неприятной шумной болью, застилает собой глаза.

Не дьявол ли это?

Над ухом прозвучал смешок, а потом последовал очередной удар в нос. Рот пришлось раскрыть, дабы глотнуть воздуха, не специально. И этим воспользовались.

Схватили тяжелые щипцы и, фиксируя челюсть крепкой рукой в кожаной перчатке, взялись за первый зуб. Жестким движением вырвали верхнюю единицу и под болезненный вопль кинули зуб на стол.

Осталось всего 27.

Перед каждым рывком бьют по носу, заставляют лишиться возможности дышать, скорее всего наслаждаясь болезненными стонами, всхлипами, да слезами, мешающимися с кровью.

Зубы падали на стол один за другим, а рот наполнялся металлическим вкусом все сильнее и сильнее. Кровь мешала дышать, не давала глотать слюну, кружила голову и вызывала рвоту.

Когда тень расправилась со всей верхней челюстью, то, вероятно, с усмешкой сказала:

— Восхитительная улыбка.

Сил и наглости хватило лишь на слабый кровавый плевок в ее сторону, после чего нос ломают окончательно, приложив о стол пару раз, прямо поверх вырванных зубов.

      Сынмин с тяжелым вдохом захлопывает крышку ноутбука, откидывается в рабочее кресло и сползает по нему чуть вниз.       Как такое можно писать? И главное — для кого.       В горле встает неприятный ком, не дающий сглотнуть. Веки сами опускаются и под ними четкие картинки происшествия. Нет, он не видел, но ему дали прочитать отчеты. Этого было достаточно для его слишком живого воображения, чтобы увидеть как нельзя лучше.       Уже четверг, а он не может и слова из себя выбить, ни печатное, ни рукописное. Хочется убежать, скрыться, ощутить себя в безопасности. Каждый день он получает письма с разных почтовых ящиков, сообщающие о том, сколько дней осталось.       Четыре дня. Всего девяносто шесть часов на то, чтобы выдать из себя хоть что-то. Половина недели, чтобы пойти на поводу у гада, ублажить его и надеяться, что это прокатит, он не продолжит то, что задумал.       Но в последнее верится с трудом.       Сынмину тяжело представлять произошедшее, еще сложнее — писать об этом. Над ним просто издеваются. Одно дело писать о том, что ты выдумал, что происходит лишь в твоем собственном фантазийном мирке, а другое — о реальных вещах, в которые еще и втянули тебя.       О реальных убийствах.       Вставая из-за рабочего стола, Ким зарывается рукой в волосы и нервно, болезненно тянет за них, думая.       Кто вообще согласится издавать это?       Подобное кажется ему неуважительным, оскверняющим. Будто убийство ни в чем не виновного человека — просто часть очередной истории, сюжетная линия, наполненная романтическим смыслом. Так быть не должно. В убийствах нет ничего хорошего, нет смысла и нет для них повода, оправдания. Им место только в книгах, фильмах, песнях, но не в жизни.       Внезапная вина накатывает на него океанской волной, тянет на дно, выбивает из легких воздух. Такие люди — психи, но что, если он его спровоцировал? Не стоило ему писать свои книги, три жизни были бы в явно большем порядке, чем сейчас: его собственная, убийцы, да Кан Ёнджу, тот хотя бы жив был скорее всего.       На руках будто кровь Кана. Она как кислота прожигает кожу, проникает в душу и травит там абсолютно все, добирается до совести и душит ее, словно котенка. Сынмин чувствует многотонную вину за то, что из-за него, получается, погиб человек.       На телефоне звенит будильник, оповещающий о том, что Киму пора собираться, пока в его голове лишь одно:       Это я его убил.

***

      Хенджину всегда нравилось в ближайшей от их участка кофейне. Персонал милый, кофе невероятно ароматный и вкусный, радующие цены, почти полное отсутствие покупателей его особенно радовало.       Он забирает со стойки свой и Чанов заказ, идет к столику в самом углу у окна.       Листающий отчеты Бан Чан не сразу замечает американо, поставленный рядом с ним, но благодарно улыбается другу, делая первый глоток.       — Ожил? — мямлит Хенджин, откусывая свой сэндвич, на что получает несколько радостных кивков. — Скоро придет Ким.       Чан смотрит на наручные часы, сверяет их с настенными, а потом разблокирует телефон, где у него установлены точные часы нескольких стран и лишь тогда хмыкает.       — Опаздывает.       — Всего на две минуты, — закатывает глаза Хван и отпивает чай, — Не душни. Ты уверен, что выбранная стратегия удачна?       — Да, на все сто. Обычно такие мудаки не останавливаются после того, как их требования выполняют, только сильнее начинают бушевать.       Через пару глотков кофе и один съеденный сэндвич колокольчик над дверью тихонько звенит, оповещая о новом посетителе. Сынмин отряхивает зонт и ставит его в специальную стойку, вешает пальто на вешалку и, сощурившись оглядев зал, двигается в сторону полицейских.       — Детектив Бан, рад встрече, — Чан тянет свою руку к писателю, на что получает неуверенное пожатие. — Вы себя нормально чувствуете? Выглядите… — Он ловит неодобрительный взгляд Хенджина и несколько отрицательных кивков головы. — А, в общем, давайте сразу к делу.       Стул, проезжающийся по кафельному полу, режет слух, от чего Сынмин кривит лицо, когда на него садится.       — У вас есть еще вопросы? Я думал, что предыдущие два дня только на них и отвечал.       — Это, скорее, предложение? — Хенджин привлекает внимание к себе и неловко жмется. — Мы не уверены, что печатать подобное в СМИ будет уместно. Это может только подогреть интерес к делу или, еще хуже, посеять панику. Ну и испортить Ваш имидж, уж точно.       Сынмин согласно кивает и всем видом показывает, что внимательно слушает. Ему и самому очень не нравится идея с публикацией.       — Может, стоит попытаться связаться с Ним? Отвечать на каждое его новое письмо, высылать готовый текст.       — Не исключено, что он тогда ответит, — Бан Чан вновь оказывается под двумя внимательными взглядами. — Это даст нам хоть какую-то возможность его отследить, может, он проколется как-то.       — Хорошо. Думаю, это логично, я полностью согласен. — Сынмин смотрит в стол, обдумывая свои утренние переживания. — К какому сроку мне надо закончить?       — К вчера, — Чан улыбается как-то дурашливо, но Киму ну вообще не смешно. — Было бы замечательно, если до завтра. Уложитесь?       Недолго подумав, Сынмин соглашается. Все же, чувство вины можно направить на написание рассказа, ведь, если он не напишет, будет еще хуже. Да и опыт у него все же большой, он справится.       — На этом всё, — встав из-за стола с противным скрипом Бан снимает со спинки стула куртку и быстро одевается. — Я в участок, а ты, — он сурово указывает на Хенджина, — домой. Третий день дома не появляешься.       — Но, Чан, — хотел было возразить Хван, его прервали.       — Никаких возражений. Хочешь помочь — проводи Кима до дома, это твое спецзадание, оберегай важного свидетеля.       Чан стремительно покидает кофейню, оставляя мужчин наедине. Те неловко молчат, смотря на собственные руки, пока Сынмин с раздосадованным вздохом не ложится на стол.       — Я ужасен. — Хенджин даже ответить не успевает, удивленный внезапной выходкой. — У меня ничего не выходит. Я уже два дня сижу, смотрю на экран, пишу, а затем стираю все то, что написал.       — Это… настолько тяжело?       — Я просто чувствую, будто на мне лежит слишком большая ответственность. Не суть, пойдемте отсюда.

***

      Осенний ветер разогнал тучи, пуская в город яркое солнце впервые за несколько недель. Все вокруг переливается множеством оттенков желтого, оранжевого и даже красного, принося в большинство душ радость, тепло или спокойствие, но только не Сынмину.       На полпути к дому он внезапно застывает на дорожке парка и смотрит под ноги, на черные ботинки, покрытые мелким песком и влагой, на крохотные камушки вокруг и чьи-то еле различимые следы; он слушает, как человек рядом с ним делает пару шагов вперед, не сразу замечая остановку своего попутчика.       Хенджин разворачивается на пятках, шумит песком под ботинками и смотрит на мужчину перед собой. Того хочется хоть как-то поддержать, но Хван не психолог, с которым, кстати, Сынмин разговаривать пока отказался. Поэтому Хенджин решает делать то, что выходит у него лучше всего в такие моменты — отвлекать.       Он снова ровняется с писателем и аккуратно перехватывает его под локоть, на что мгновенно получает удивленный взгляд и полную покорность, ведь Сынмин без сопротивления следует за ним дальше по парковой тропе.       — Как давно Вы пишите, Сынмин? — Хенджину правда интересно, хотя по жизни он не прям чтобы сильно интересовался литературой, особенно — такого жанра. И в жизни хватает.       — В двадцать начал серьезно этим заниматься, так что всего семь лет.       — А несерьезно?       — Со средней школы, кажется. Мне единственному в классе нравилось писать сочинения, да и в свободное время я предпочитал просто описывать все, происходящее вокруг. Во время учебы в университете я много участвовал в литературных конкурсах, так меня и нашёл редактор издательского дома, в котором я работаю до сих пор. Дом вроде небольшой, но покидать мне его совсем не хочется, все там стали для меня семьей.       Хенджин ничего не отвечает, лишь удовлетворенно кивает.       — А вы как оказались в полиции, так еще и детективом?       Хван тянет Сынмина влево, чтобы сократить путь по более красочной улице, и коротко смеется.       — Вам для следующей книги нужна подобная информация?       — Ни в коем случае, — Сынмин смеется в ответ, — Только если история покажется мне правда интересной.       — Ничего интересного нет, если честно. Просто в моей семье все служат или служили в полиции, даже моя бабушка. Это что-то привычное, знакомое, родное в каком-то смысле. Отец даже не спрашивал, чего я хочу, просто записал меня на курсы. У меня будто и не было другого выбора.       — А хотелось бы? — Хенджин смотрит с непониманием на собеседника, выгнув бровь. — Сделать другой выбор?       И Хенджин задумывается. А хочется ли? Конечно, в детстве у него были желания и стремления, не связанные с правоохранительными органами, но он уже и позабыл о них вовсе. Будто ему правда не оставили выбора с самого начала.       Под молчаливые размышления дорога подводит их прямо к невысокому дому Кима и тот принимается искать ключи, все еще дожидаясь ответа.       — Думаю, меня все утраивает. Пока что, по крайней мере.       Оба неловко мнутся на месте, один — не решаясь задать съедающий вопрос, другой — боясь, что его спросят.       — Вы ещё о чём-то хотели узнать, Хенджин? — все же решается Ким, поднимая глаза на детектива.       — Я… правда извиняюсь, но Вы уверены, что точно не знакомы с тем, кто мог бы оказаться нашим подозреваемым?       — Уверен. Я постоянно кручу этот вопрос в голове, не находя ответа. Никто из моих знакомых не вызывает во мне подозрений, манера письма тоже ни с кем не совпадает.       Хенджин прочищает горло, удовлетворенно кивает и тянет Сынмину руку для прощания.       — Удачи, Сынмин.       Писатель крепко сжимает чужую ладонь, грустно улыбаясь.       — И вам, детектив.