Точки вместо планет

      А сверху на меня смотрели звёзды. За сотни миллиардов прожитых лет назад, обращённые взглядом в прошлое, за пустые косые переулки ближних галактик и дальних метеоритных дождей. Они видели всё, что происходило за такие же миллиарды лет до нас, видели то брахиозавра, перетирающего пищу камнями, то глупый и любопытный взгляд Да Винчи в неизвестность, и пожары на Тунгусе и первый взрыв атомной бомбы. Для них, наверное, ничего не стоит и сейчас посмотреть в это прошлое, и увидеть меня, таращегося прямо им в глаза, свет от которых несётся с невообразимо бешеной скоростью.       Что такое время, скорость? В одной энциклопедии, которую мне однажды удалось подержать в руках на даче у дядюшки старого знакомого, я вычитал: «скорость есть быстрота изменения координаты». А стало быть, и звёзды и мы, и всё это вокруг остальное — только координаты, сплошные точки друг относительно друга, то приближающиеся, то пересекающиеся, то стремительно отдаляющиеся в бесконечной материи, которую зовём космосом? А ведь где-то есть и такие же другие звёзды, и брахиозавры, которые всё так же наблюдают со своих орбит сквозь время всё за такими же безумцами, пытающимся их изучить и обуздать?       Ничего наверное удивительного в том, что сегодня пятница и я решил выйти на прогулку. Я ведь всегда гулял по пятницам в этом месте. Врач выписал регулярные нагрузки ходьбой, полный отказ от алкоголя, от табака, от жирной пищи. Вот я и ходил. Правда, курить бросить не получилось. Жаль лишь, что я начал чувствовать, что с каждым разом подобные прогулки начинают вызывать всё менее добрые чувства от них, что мне наскучивает то ли дорога, то ли лица прохожих, таких же, как я, гуляющих по распоряжению доктора всё так же по таким же вечерам города У.? Идёт кокетка с бульдогом по бульвару, в наушниках и своём бежевом костюме — кажется, вчера я её уже видел рядом с набережной нашего города. А интересно, а какой брахиозавр наблюдает за ней? — Мама, папа, глядите! — эта крохотная точка с ещё одной точкой снова идёт по бульвару, она радостная! — скрипнет слегка в своей подзорной трубе лёгким голосам маленький Ру. — Кажется, у неё сегодня праздник, глядите, она что-то несёт в рюкзаке! И я действительно обернулся, чтобы посмотреть на неё ещё раз. В золотистого цвета сумочке уместилась большая коробка, кажется из-под обуви. Мама подойдёт к телескопу, отодвинет дитя, похвалит за внимательность, посадит за стол и подаст хлеб какой-нибудь местной звёздно-галактической пекарни. — А что у нас в Альфа-Центавре, какой сейчас там год по местному календарю? — спросила мама у брахиозавра, что побольше, уже угнездившегося в кресле качалке в самом уголке комнаты: — Сегодня звонили начальники с работы, говорят, там через пару столетий на одной из точек выключат свет, время пришло. — Как это, выключат? Постой-ка, сейчас там… — брахиозавр, что побольше, листнёт газетку и повернёт голову к стене. Красивый печатный календарь с красными отсечками, вместо привычных нам цифр, покажет круглую дату. — Слушай-ка, постой-ка — вглядится сквозь пенсне внимательно ещё раз на календарь — И впрямь. Нужно не забыть внести отчёт, верно, Ру? Когда ты вырастешь, ты станешь самым главным в моей обсерватории, что я унаследовал от моего отца, а он от моего, и так уже, представляешь, целых десять поколений! — О, вот смотрите! — Брахиозавриха продолжала наблюдать в подзорную трубу — вспышка! Кажется, погасло. — Ну, пускай так, — вздохнул папа — снова погрешностей не высчитали — пора бы снова калибровать везти в город. — Мама, папа, а как это значит — погасло? — настороженно спросил маленький Ру, держа в руке вилку, дожёвывая свой космический джем.       Папа подошёл к окошку, и уставился на сказочное звёздное небо. Местные ветра, играючи, развивали пыль по небу, вдали мелькали такие же сотни отдалённых планет и газовых гигантов. — Ступай сюда, сынок. Маленький Ру подошёл к папе, и он произнёс: — Видишь вот эту туманность беглых ворон? Ту, что теплится прямо за вон той звёздочной? Оттуда твой дедушка был родом. Они когда-то так же, как ты, с бабушкой там сидели в таком же домике и по вечерам выходили смотреть на звёзды. Он выучился отменным наблюдателем, помнишь? — Мы с папой тебе рассказывали, когда ты ещё в пелёнках был, что твой дедушка, властитель Нибиру, унаследовал вот этот телескоп, который сейчас у нас есть — вмешалась мама, ласково окидывая взглядом дитя. — А сколько звёзд, а сколько планет мы посмотрели вместе!       В небе вспыхнула новая звёздочка и брахиозаврик улыбнулся.       Я докурил, донаблюдал на кокетку с рюкзачком и направился в сторону набережной. Здесь ещё тепло, и стояла обыкновенная жёлтая и радостная погода. К восьми уже темно, а в запасе оставалось около пары часов. Брахиозавры были увлечены разговорами, и я чувствовал, что остался один. Кажется, мне будто бы даже и домой идти не хотелось. Почему-то, когда гуляешь по улице один, всё больше этот мир начинает казаться необъятным, слегка встревоженным, но более красочным. С десяток прохожих, что я видел вчера здесь, расселись по лавочкам. Молодёжь всё о своём, а старшие с ребятнёй бывает подойдут к чёрной Волге, и уставятся на тот берег. Наверное, и их брахиозавры всё так же наблюдают за ними. Окидывая взглядами окружение, я неспешно начал свою прогулку. Я так хочу вернуться в май, май, только наступила осень — подскажет мне голос в наушниках. Чему-то обязанным быть не хотелось, время сменило другую пору — и вот я уже, одетый потеплее, бреду здесь среди жёлтой листвы.       Брахиозавр-отец перешёл к сути своего разговора. — Так вот, дедушка твой был очень достойным властителем. Когда-то, когда и я был маленьким, он поднял меня на руки и показал эту туманность. — Беглых ворон? — перебил маленький Ру. — Да, беглых ворон. — А что за ней? — поинтересовался кроха, почему мы не видим ничего, что находится за ней? — зияющая чернота над туманностью неуклонно манила к себе взгляд маленького Ру. — Для этого я тебя и пригласил к окошку. Всё в этом мире очень закономерно следует. Когда-нибудь и ты, и дети твои будут смотреть на туманность беглых ворон. Когда-то и здесь была планета, а затем её лампочка перегорела, и пришёл и её час, так же как пришёл и час дедушки, и когда-нибудь и наш с мамой. — Но позволь тебя спросить, милое дитя, как ты думаешь, Ру, откуда я помню об этом? Это произошло два десятка миллионов лет назад! — А это много? — спросил Ру у папы, удивлённо всматриваясь в пустоту. — Для хода времени это ничего, для нас, брахиозавров, всего лишь отрезок жизни — а для них — папа указал на телескоп, всё ещё увлечённый на Землю — для них это только крохотные столетия.       Мама поднесла большую чашу, в которой маленький Ру сумел разглядеть непонятные чёрточки, перекрещенные красными чёрточками поменьше. — Смотри, а здесь лежат последние точки упавших в чашу планет, они нам напоминают о прошлом. Рассмотрев каждую в подзорном трубе поближе, мы помним о тех, кто когда-то передавал нам привет из самых-самых дальних далей! Дитя удивилось: — Значит, когда-то и нашей планеты не станет, и когда-то погаснет и эта лампочка? — Верно, милый. — спокойно ответила брахиозавр-мама, погладив маленького Ру по голове. — Главное, чтобы, когда лампочка гасла, и нашу точку кто-нибудь положил в такую же чашу. Тогда и о нас будут помнить.       Брахиозавры обнялись и отправились за столик — наступала пора пить чай.       Чернеющая Волга по левой стороне и рядом лежащие холмы города У. сопровождали меня в моей прогулке. На кудыкины горы местного фольклора съезжались студенты и дымили кальяны, а ветра набережной стихали под шумом здешних клёнов. Наверное, через пару недель сюда и вовсе будет не выбраться, когда дожди зальют всю округу. У меня была знакомая, которая заявляла о том, что любит гулять в дождь. А я, удивлённо её спрашивал, как же ей удаётся не промокнуть. А истина была исключительно простая, и я уставившись на неё, слышал — «дурень, а зонтик тебе на что?»       И вправду, я стал замечать, насколько сильно я замкнулся в себе однажды, что перестал замечать таких простых вещей. Что масло ложится поверх хлеба, что прежде чем выпьют воды — откроют бутылку, и так до бесконечности. Или до бесконечностей? Видимо, мои бдители-брахиозавры имели в виду целое множество их.       Мимо урны оставил пустую пачку, и ненадолго остановился пролистать ленту всего того, что мне успели настрочить. Ничего интересного, впрочем, как и вчера. Переживания за назначенные места на занятиях, просьбы занять немного денег до понедельника, чтобы успеть купить пива на вечер до десяти часов, какие-то жизненные шутеечки в мой адрес. Мимо того, новостная лента пестрила ежедневными сводками о том, сколько заболело, сколько умерло.       Всё смешивалось в какую-то хроническую усталость, не то предписанную лекарем, не то вчерашней задержкой на учёбе, не то пустословием самому себе вот на таких прогулках. Я строил в голове такие коварные планы — как узнать, что же в коробке за спиной у кокетки, что я сделал бы первым — поехал бы на такси в торговый центр или пешком дошёл бы до дома, купил бы что-то готовое в магазине на ужин, кстати, который к слову, медленно, но весело перекочевал в «ночной дожор», или разогрел бы вчерашнюю гречку. Устал, по правде говоря.       Сегодня пятница — напомнил я себе снова. Завтра вставать в девять. Послезавтра воскресенье. Послезавтра вставать хоть во сколько. Эти бесполезные алгоритмы уже достаточно плотно сидят в голове. Едва их оступиться, и снова начинать всё по новой. Где-то вычитал, что для того, чтобы что-нибудь взбрело в привычку, нужно прошествие двадцати одного дня. В том случае, всё, за что бы мы не брались — станет чем-то обыденным, и, даже, не больным. Не курить столько, не пить — и вуаля, уже смело можно записываться в зожники. Правда, слабоват, чувствую я. Да и сами-то создатели этой идеи, точно ли проверяли эту задумку на себе?       Передо мной набережная сменялась площадью города У., на которой в обличии дореволюционной архитектуры высился вечно живой Ильич. Я расплывался в своих мыслях и ненавязчиво уносил себя в прошлое. Год или пару назад, когда я гулял тут — всё так же было на своих местах. Интересно, а как много видел Ильич? — спросил я себя, сколько таких же прохожих, машин и дождей он застал здесь, чего и он стал свидетелем, как и мои брахиозавры? На что он только сдержанно и застенчиво улыбнётся со своего постамента и продолжит держать молчание. Я поймал себя на мысли о том, что полюбил этот город. В моём родном в толком-то и не бывал, вопреки тому, что жил близко. Однако, обстоятельства забросили меня сюда, аж в самый его центр. Эти улочки, бульвары и площади стали будто частью неотъемлемой и для меня, будто бы я родился здесь.       Я люблю дореволюционную архитектуру. Разглядывать домишки с резьбой и статные фасады зданий, особенно отреставрированных. Было бы занятно подумать ещё и о том, что, если бы взять, и воскресить или вернуть из эмигарции всех тех деятелей, что были до революции. Тех, кто проектировал такую, милую глазам красоту, рассадить по кабинетам, искренне принося свои извинения. И попросить бы построить целый город вот таких прекрасных домов, вместо скучных панельных хрущёвок. Вот бежит трамвай чехословацкий, а за ним открывается очередная высокая постройка. Мимо площади идут знакомые и посетители макдональдса, где я вечно беру кофе, тоже словно какой-то обязательный шаг в моей цепочке действий, без которого все устроенные алгоритмы бы рухнули. Немного, наверное, даже похолодало.       Решив свернуть на Дворцовую, пошёл вниз по улице. На половине пути Наутилусы сменились Оззи Осборном, на второй половине — Виктором Цоем, и напоследок, дойдя до самой роскошой улицы этого города, которую я полюбил больше всего — песней группы Альянс про голоса, которые куда-то вечно зовут меня на заре.       Светофор моргнул, и я принялся переходить дорогу. В голове, как всегда, стал просчитывать, успею ли перейти до конца, прежде чем замигает жёлтый? Да, сегодня я успел. Чуть едва прибавив шаг и усилив своё дыхание, я решил немного задержаться на этом перекрестке, и перейдя до конца, остановился обновить в очередной раз ленту. — Ты распечатал таблицы назавтра? — спрашивала Екатерина. — Можно, я сегодня у тебя заночую? — попросил другой парень — С меня пивас и придём не поздно, в общагу не успею из аэропорта. — Ладно, а с кем? — спросил я. Ответа не последовало, и я убрал в карман телефон.       А небо всё темнее и темнее. Я уже и забыл, как сквозь облака пробились все обозримые звёзды. Да Винчи, наверное, мог часами на них таращиться. Куда бы не завела дорога из звёзд, каждую он искусно вырисовывал пером на бумаге, а затем часами смотрел за их ходом. Единственное, что Да Винчи не знал, это только то, что для него звёздное небо было таким же, точно таким же, как и для египетских фараонов, и для римлян, и таким же… как и для меня. Наверное, это единственное, что не изменится на Земле с ходом времени. Города падут. И город У. тоже когда-то останется только в воспоминаниях для археологов, и даже вечно живой Ильич когда-то станет едва видимой статуей, и чёрная Волга пересохнет и этот светофор отправят на металлолом — а небо останется прежним.       Моё размышление перебило скорое сообщение, за которым я снова потянулся в карман. — Ты же помнишь, какой сегодня день? — спросил меня в телеграме непонятный аноним с аватаром лисицы.       Я тотчас открывал его никнейм — однако номера я там не нашёл. Так и не представившись, собеседник продолжил набирать сообщение. Кто это мог быть, конечно же, я стал прокручивать в голове со скоростью микропроцессора все свои недавние деяния и диалоги с людьми. Однако, ответа я не нашёл. — Наверное, забыл, а что у нас сегодня? — спросил я, однако, аноним меня опередил. — У тебя два часа, прежде чем ты вспомнишь об этом. Иначе, напоминать буду уже я — перебил аноним.       Я задумался ещё сильнее. Наверное….а даже ни одной зацепки ни к какой идее у меня не появилось. И здесь аноним удалил чат для обоих участников.       Всю последующую дорогу домой я нервно думал о том, кто решил проявить сегодняшним вечером, в эту пятницу простецкую, интерес ко мне. Чего человеку хотелось, я так и не разобрался. Когда я подходил к повороту на свою улицу, уже было совсем темно. Частые прохожие-горожане города У. сменялись знакомыми лицами тех, кого я вижу чуть чаще, чем ежедневно. И заметно похолодало вдобавок. Виктор Цой допел о том, как заканчивается лето, и я вынул наушники. Доем гречку. Магазин я всё равно уже прошёл. А идей, кто же мне напомнил о себе, так и не появилось.       Щелкнул ключом, и тотчас оказался в своей джинсовке прямо на кровати. Прогулка забрала последние силы и надежды на чай после неё. Да и брахиозавры уже, наверное, и десятый сон видят.