Хватит

Все было хорошо. Учеба двигалась своим чередом, иногда наваливаясь тяжелым грузом, но Чимин постоянно повторял, что это не то из-за чего стоит особо переживать. Юнги улыбался натянуто и кивал в согласии, борясь в собственной голове за эту мысль. На работе особо не давили и, хотя в общепите не было ничего хорошего от слова совсем, немного денег имелось, и уже замечательно. По наставлениям Чимина, Юнги теперь питался чаще, чем один раз и тот в двенадцать ночи, просматривая глупый ролик на ютубе. Они готовили теперь вместе и в этом было свое очарование. Чистя яйца, спорили про условия обработки, чтобы не наткнуться на сальмонеллу. Нарезая мясо, обсуждали каннибализм и услышанные истории про него на реддит. Боролись на испачканных ложках за количество добавляемых специй, в итоге жутко переперчив, из-за чего слезы на глазах выступали нещадно, а молока дома не было. Юнги в ночевках у Чимина стал высыпаться наконец-то по-человечески и даже вставать под будильник, а не с нервно бьющимся сердцем и мыслью, что все проспал. Правда, попытка засыпать трогательно в объятьях не прижилась: Юнги вредно из них выбирался — неудобно, но оставался лежать рядом, вслушиваясь в тихое сопение своего парня. Чимин дремал беспокойно, иногда случайно острым локтем заезжая в глаз, и порой разговаривал во сне — сказывалось скопившееся напряжение за неделю. Юнги в ответ скрипел в ночной тишине зубами, будя Чимина. Несмотря на это, просыпаться, вглядываясь сначала в белый потолок, а потом в любимое лицо, было рутинно, но уже неотъемлемой частью. Без этого день шел как-то не так. Оттого Юнги ночевал в квартире Чимина чаще, чем у себя в общежитии. Творческий кризис отошел на второй план, вместе со страхом удалять только что сделанную работу. Ошибки случаются, и порой не стоит зацикливаться на том, чтобы их исправить, когда можно начать заново. По крайне мере, так говорил Чимин. Юнги с этим пониманием сдружиться было тяжело, но в особо сильный застой избавился от всей работы, на которую потратил минимум месяца три. Сидел после как дурак, держась за голову в неверии. И… Как-то полегчало. Новый коротенький трек на заказ какой-то рекламной компании он слепил за две с половиной недели. Юнги не то чтобы любил прогулки, но они нравились Чимину. Иногда в не особо ленивый день он составлял ему компанию, впервые знакомясь с городом, в который переехал ещё два года назад. Ноги от таких походов болели жутко, но вытягивать их после на широкой кровати, закинув на крепкие бедра своего парня, явно того стоило. Из-за этого у него впервые отдышка по пути к универу стала появляться на минут десять позже. У Юнги была дурацкая привычка смотреть драмы, выедающую душу, из-за чего Чимин плакал порой уже на двадцатой минуте, трогательно прижавшись к чужому теплому боку и обнимая руку. А Юнги закаленный: последний раз, когда его смог растрогать фильм, был лет шесть назад, если не больше. И хоть это звучало безумно, но слушать надрывные причитания Чимина, высказывающего свое мнение о кино, Юнги обожал. Глаза у него были красные-красные со слипшимися ресницами, шмыгал носом он чаще, чем были необходимы вдохи. Такой трогательный и открытый. Вот уже полгода все было хорошо. Полгода они не ссорились с Чимином, полгода Юнги не общался с бывшими друзьями и две недели без двух дней как он не занимался аутоагрессией. Все было хорошо и оттого паршиво. На душе тяжесть совершенно не давящая, такая легкая и ненавязчивая, но до того близкая и родная, что просто невыносимо. Мысли совершенно беспорядочные и конкретные одновременно. Глаза слишком сухие, раздраженные. И голос тихий, будто не способный подняться по громкости выше — стоит на вибрации. Костяшка у мизинца побаливает неприятным маленьким желтоватым синячком. Джинса грубая, давит на правую ногу, при каждом движении напоминая, что он предает нового себя и Чимина. Мысль до того ядовита, будто керосином льется на открытый огонь, и по возвращению в комнату общежития не оставляет. Только прибавляется облегчение от понимания, что никого. Можно занять ванную свободно, не включая и не тратя воду. Момент всегда шаткий и сюрреалистичный. На периферии маячит человеческое «слишком тупо» и демоническая эмоция ближе. Прямо в гиппокампе. Мешает дикое раздражение на все и ни на что одновременно, разочарование от самого себя и слова некогда близких друзей. Перед глазами ноги оголенные: левое бедро бледное, а правое, будто проклятое, украшенное маленькими коричневыми синяками. Первый удар всегда импульсивный, быстрый и самый болезненный. Смотреть в такой момент на собственное отражение в зеркале страшно, рука сама тянется ко рту, будто прикрывая его от удивление, а глаза направлены на покрасневшую кожу. Та горит, но затухает слишком поспешно, из-за чего кулак сам замахивается, желая продлить так необходимую боль. Юнги бьет быстро, не давая мыслям проникнуть даже на секунду, а бедро колет толстыми иглами, и уже легче. Уже и правда становится хорошо. Надолго ли или через час потребуется еще, он не знает. Удары кожу об кожу глухие и на удивление громкие, вырывающие из насильственного транса. Юнги любовно давит на раскрасневшуюся кожу, думая какой же он псих. Внутренне содрогается от иррационального желания поскорее увидеть налившиеся синяки, желательно синей и фиолетовой расцветки. Надевает штаны обратно, с удовольствием понимая, что ткань достаточно плотная, чтобы стягивать чуть сильнее, чем нужно. Хочется быстрее к Чимину, но у того пять пар и освободится он минимум часа через три. Юнги сразу же принимается ему написывать сообщения, листает ленту лежа на кровати и отправляя забавные твиты парню в личку. Они оба решают, что готовить пиццу самим жутко невыгодно и думают заказать её на дом. Юнги предусмотрительно берет с собой длинные спортивные брюки на ночь, а Чимин ведь не глупый совсем. Пока Юнги не переоделся, они весело болтали о прошедшем дне, выбирая фильм на вечер, выдернув из стакана с давно написанными названиями, глупую романтическую комедию. Стоило ему завалиться на кровать, закинув ноги вольно на давно пригретое любимое место, атмосфера будто меняется. Кадры на ноутбуке мелькают с одного на другой, в то время как в комнате напряжение повисает, тормозя циферблат на часах. Чимин об этом говорить не любил. По-большей части из-за давнишней ссоры, чем от избегания проблемы. Когда-то у первокурсника Юнги был новый город, новые люди вокруг, постепенно переходившие в статус друзья. Полгода крепкого общения и ощущение, что знакомы пару лет минимум, а с ней и доверчивость глупая, душа открытая и сердце на блюдечке. В первую сессию ворвался Чимин, своим раздраженным бубнежом, отвлекая от заучивания материалов в библиотеке. Чувства нагрянули тихо, в конце января, вежливо подождав окончания экзаменов, а ещё раньше нервные срывы друзей. Беседа, некогда наполненная живыми непрекращающимися обсуждениями, превратилась в ядовитую токсичную яму, из которой некуда деться. Вокруг выстроилась высокая свинцовая стена, перелезть через которую невозможно. По крайне мере, Юнги так думал. Или просто не хотел пробовать. Юнги, возможно, инертный какой-то, живущий мечтаниями о крепкой дружбе и романтизированной переработке ради лучшей версии себя. Оттого и тревожные звоночки пропускает, потому что у каждого бывает разное в жизни. Обидные подшучивания, игнорирование чужих эмоций, пренебрежение проблемами и вечная позиция жертвы. Каждый пытался показать, что ему хуже, каждый пытался доказать, что ещё немного и он вскроет вены, чтобы умереть. Не покидай, не уходи, ты бесчувственная тварь. Чимин выдергивал Юнги за шкирку, ругался с ним вдрызг, а друзья говорили, что тот еблан какой-то и собственник двинутый. Это длилось год. Он сам уже не помнил, когда начал терзать собственное тело, и не понимал как возникло нечеловеческое желание самоповреждаться. Юнги не знает абсолютно ничего и это душит. Чимин какой-то нереальный порой, лишнего про неудачное прошлое не болтает, в этом самом прошлом его не оставив. После самой разгромной ссоры, на грани расставания, отчего-то не бросил. Первый пошел мириться, чтобы в дальнейшем действовать особо изощренным способом, не заметно вытаскивая из токсичной ямы. Удерживал, когда Юнги в очередном глупом порыве шел на контакт с бывшими друзьями, потому что люди меняются. Чимин Юнги и правда ведь любил. И даже сейчас, смотря совершенно несмешную пошлую комедию, ничего лишнего не говорит, губы недовольно поджимает и целует в висок, будто очищает от токсинов. Дерьмо случается, а Юнги повезло, потому что после случился Чимин. И, возможно, вскоре все действительно будет хорошо.