Хватит

Юнги не контролировал свою жизнь. Никогда не руководил ей в действительности, и оттого многие моменты ему были не подвластны. Как бы не хотел он их изменить, вычеркнуть или пройти мимо, так и не познакомившись с определенными людьми. Его любовь к музыке или страсть к свободе и самостоятельности — навеяны чем-то потусторонним. Дедушкой, что учил играть на пианино. Мечтам, зародившимся из-за текстов певцов. Амбициям, которые взыграли, стоило только поддаться власти переливчатых нот. Люди же приходили сами. Чимин стал его персональным спасением, спосланный самой судьбой. А друзья, что зародили неуверенность и ненависть к себе, камнем на шее. Сначала невесомым, на первый взгляд похожий на красивую серебряную подвеску. Со временем та начала окисляться. Тяжелеть от чешуек кожи, жирных следов и пыли городского воздуха. На ней стали расти полипы, присасываться улитки и другие обитатели водных глубин. Начал цепляться пластик, целофан. Шаг за шагом камень превращался в железные оковы, связанные друг с другом тяжёлыми звеньями. Юнги никогда не резал вены из-за страха боли. Или же дело было в простом человеческом инстинкте самосохранения. Лезвие дрожало в руках, но так ни разу и не опустилось на бледную кожу. Даже в собственной голове было сложно представить, как то медленно рассекает дерму от запястья к локтю. Как набухает кровь и скатывается вниз, пачкая все вокруг. Ему была не по вкусу жалящая боль, с привкусом кислого наслаждения. Зато ударив один раз по себе от бессилия, он уже не мог остановиться. Кулаки отбивали словно набатом. Не стройным и мелодичным ритмом — только сплошное хаотичное насилие. Иногда собственных рук не хватало и Юнги искал какой-нибудь предмет, чтобы удары были более… Чувственные. Расслабляющие. Действительно приносящие удовольствие и ощущение освобождения. Иногда эта была тупая сторона ручки. Она мгновенно оставляла после себя синие синяки. Иногда Юнги остервенело бился коленом о стену, прерывисто выдыхая и наслаждаясь минутным спокойствием на душе. Ребро телефона, обратная рукоятка ножа, ободок керамической раковины. Все это было спасением. Главным делом было вовремя остановиться. Пока в неконтролирующем порыве нож не повернулся другой стороной, от ручки не отскочил колпачок. Или же пока Юнги не перестанет хватать боли, дарующей обманчивое облегчение. Где-то в середине желание биться головой о стену настолько сильно, что приходится себя сдерживать. В сознании вырисовывается прекрасная картина, как он разбивает лоб до крови, как плачет, умоляя мысли остановиться, как выбивает воспоминания и забывает. Он был благодарен Чимину, что тот не пытался отобрать у него это. Хоть и смотрел тот до безумия жалостно, с болью и закусанной нижней губой. Совершенно неоправданно считал себя виноватым и оттого постоянно шептал ободряющие слова. Нежно зарывался пальцами в волосы, массируя макушку. Крепко перехватывал широкую ладонь своей до умиления миниатюрной. И любил с горьким осадком на душе. Чимин говорил, что во всем произошедшем Юнги только жертва. Юнги бездумно кивал, соглашаясь, а в голове перечислял, где и сколько раз он ошибся. Вспоминал обидные слова, обвинения и злые крики, пропитанные желчью. Бежал от собственных действий, поступков и двойных стандартов, взращенных на плодородной почве. Возможно, он мог быть виноватым тоже. Он и был виноватым. Чимин такой хороший, до простоты душевный человек, отчего-то влюбившийся в Юнги. Он расценивал себя и поступки людей трезво, рассматривал их с разных сторон, применял роли на себе и в конечном итоге не судил. Отмахивался со словами «не мое дело» и «всякое бывает». Мог ли Юнги ему поверить? Мог ли Юнги сам не соврать, с целью выставить себя в хорошем свете, лишь бы любимый человек не отрёкся от него? Порой он не контролировал собственные порывы к самоповреждению, как безумец наказывал себя и чуть ли не плакал от счастья, замечая цветущие синяки. Порой Юнги думал, что Чимин сам стал жертвой его наглых и неосознанных манипуляций. Сегодня у них с Чимином очередное запланированное свидание. В какой-то недавно открывшейся кафешке с «безумно вкусными милкшейками», как утверждал Чимин. На такое так и напрашивалось «надеюсь, такими же сладкими, как и ты», но Юнги скорее убьется, чем скажет такую смущающую и глупую фразу вслух. Чимин опаздывал, и Юнги решил занять столик, сделав заказ. Внутри действительно было уютно, правда, чересчур мило, что казалось будто организм насытился глюкозой до первого глотка сладкого до безобразия коктейля. На кассе стоял смутно знакомый парень в бежевом фартуке, а яркая улыбка, принесшая столько боли, ударила Юнги под дых. — Здравствуйте, вы готовы озвучить заказ? — Хосок в лице не изменился. Ни один мускул не дрогнул, когда у Юнги во рту стало горько. До рвотных рефлексов. Он старается вести себя так же, играет, будто они не знакомы и не нанесли друг другу пару увечий и психологических травм. «Один с грецким орехом и ягодами годжи» для Чимина и «Ласси с бананом и инжиром» для себя. «Отлично, пожалуйста, ожидайте. Как только пейджер запиликает, можно будет забрать заказ». «Спасибо». Чимин опаздывает на двадцать минут, а заказ Юнги забирает со скомканной белой салфеткой. На ней размазанные черные чернила и слова, которые, пожалуй, никогда и никто не сможет сказать из них вслух. Когда Чимин все же прибегает, запыхавшись, то Юнги слушает его, не перебивая. Смотрит пристально в любимое лицо. Взглядом очерчивает родные изгибы пухлых губ, черты лица и аккуратную форму бровей. Перескакивает с веснушки на веснушку, подавляет желание чмокнуть родинку на лбу и, в конечном итоге, все же дает попробовать Чимину остатки своего коктейля. Перед уходом, Юнги идет на кассу дать чаевые, совершенно неуверенный можно ли так делать. Между купюрами оставляет ту же белую смятую салфетку. «Прости за все случившееся. Желаю всего наилучшего».

«Прости за обиду. Я желаю тебе того же».

Юнги слабый и неидеальный. Он расходовал силы на болезненные воспоминания, перебарывания себя и аутоагрессию. Хватило чуть больше года и пары строчек, чтобы стать окончательно контуженным на голову и получить свободу. Вчера ему казалось, что никогда слова не принесут такого спокойствия. Но сегодня он потратит вечер на Чимина, утопая в теплых объятьях. Ляжет головой на мягкие бедра, зароется носом в складках чужой футболки на животе. И обнимет в ответ. Сожмет чересчур сильно узкую талию, до дрожи в руках, мокрой ткани и льющихся из носа соплей. А Чимин будет говорить какой он хороший. Какой он замечательный, добрый, сильный и невероятный. Как сильно он его любит. Возможно, Юнги перестанет влюбляться в свой каждый синяк. И наконец подарит больше любви тому, кто это действительно заслуживает.