Сны наяву

      …Его просто сбили с ног. Ни увернуться, ни отбить чужую атаку Линань не успел, и от удара ножнами по плечу потерял равновесие и упал.       Дальше была сеть, наброшенная на крылья, оковы на руках и мешок на голове.       — Не надо! Не трогайте его! — Истошный крик брата прорезал чужие разговоры, и Лин едва не заплакал. Брат никогда не кричал так, и ни разу прежде Линань не слышал в его голосе столько ужаса. — Я всё сделаю!       Над головой кто-то хмыкнул, мешок стянули — позволяя увидеть брата. Безоружного, коленопреклонённого, с распахнутыми, прижатыми к зелёной траве крыльями.       — Ну вот и славно. — Подытожил почти равнодушно незнакомец в белой странной одежде и с огромными светлыми крыльями. — Манеер будет доволен.       — Отпустите моего брата!       — Ну нет! Я вашу породу знаю. — Фыркнул чужак, держащий Линаня за сгиб крыла. — Мы твоего птенчика отпустим, ты повесишься безлунной ночью, а перья общипывать манеер нам будет. Братец твой с тобой отправится. Лучше уж мы двоих лэлори принесём в дар, чем ни одного — авось манеер лютовать не станет сильно.       Мешок вновь набросили на голову, но Линань успел увидеть, как брат к нему бросился, и с нескрываемым облегчением прижался к его боку.       Чуть позже его и брата напоили чем-то сладким из фляги, и Линань провалился в тяжёлый, густой, будто каша, сон без сновидений.       …Очнулся он рядом с братом в закрытом павильоне с узорчатыми решётками на окнах и с затянутым тонкой сетью небом в крошечном саду. Ни сбежать, ни улететь.       Им дали лишь день на то, чтобы прийти в себя. А потом начали учить.       …Брат лютовал. Он кричал, размахивал крыльями и руками, жестикулируя, и даже один раз разбил чашу, смахнув её со стола. Брат требовал, чтобы Линаня оставили в покое, чтобы его этому не смели учить. Брат кричал, что Лин — всего лишь гарантия его послушания. Не больше.       Серокрылые чужаки в фарфоровых спящих масках его не слушали.       — Нам заплатили за учёбу. Свою часть сделки мы выполним честно. — Лишь однажды сказал один из серокрылых.       Их не разделили полностью. В павильоне было две спальни, но в свою Линань не зашёл ни разу, предпочитая прятаться у брата под крылом. И вечерами, перед тем как заснуть, брат позволял прижаться, ласково целовал в лоб, обнимал и шептал, что никто Лина не тронет, что никто не обидит. Не заденет злым словом.       Брат защитит.       Но Линань, пусть бы отчаянно боялся и не хотел, старался учиться усердно, постигая новую науку.       …Его брат был сильным и всегда его защищал, но он болел. И рядом с огромными широкоплечими аннергами он смотрелся ещё более хрупким и нежным. Даже Лин, пусть ещё не провёл третью линьку, уже обгонял его в росте.       Цветок рядом с каменными валунами. Толкни посильнее — и сломаешь.       Ну уж нет! Пусть Линань младший, но лучше он ляжет под аннергов, чем брат. У того даже кости были ломкими.       Когда обучение подошло к концу, их снова переправили, на этот раз к хозяину.       По крайней мере, теперешнему.       Белокрылый манеер с короткими, едва доходящими до плеч волосами, собранными в низкий хвост, сидел за столом, заваленным бумагами, свитками и дощечками, и вид имел такой, будто хотел из кабинета сначала выбросить всех посторонних в коридор, а потом выброситься самостоятельно. Из окна. Не раскрывая крыльев.       Он был уставшим и раздражённым, то и дело зарывался ладонями в волосы, разрушая собственную причёску, и едва не клокотал.       — Он сдурел? Мне было мало всего того дерьма, что Армин навалил вокруг себя, так ещё и эти! — Аннерг с шумом втянул воздух и запрокинул голову к потолку, медленно выдыхая ртом. — Ненавижу. Мой брат — конченый дебил.       Линань, завёрнутый в расшитые серебром одежды, осторожно коснулся ладони брата. Сжал пальцы, пользуясь собственными и чужими широкими рукавами, пряча жест от чужих взглядов.       — Так, всё! Кыш, кыш отсюда, мне нужно работать! Эй там, чья очередь под дверью подслушивать — распорядитесь, чтобы этим двоим выделили павильон и вот это вот всё! И передайте, чтобы до ужина меня не дёргали по пустякам! — Вновь вцепившись руками в собственные волосы, громко приказал аннерг.       То есть, их хозяин.       …Точнее, их хозяином должен был стать манеер Армин, отдавший за их обучение баснословную сумму и посуливший защиту паре лирских поселений, дабы их Старейшины взялись за то самое обучение. Но через полгода внезапно нагрянула высокая комиссия, разразился какой-то страшный скандал, и с самого верха пришла бумага произвести рокировку.       Манеера Армина, со всем уважением к высокородному аннергу, попросили уступить собственный пост младшему брату и занять его место в другом мире.       Говоря прямым текстом — старший брат провалился, и пусть был в семье любимчиком, оказался чуть ли не на дне пищевой цепочки.       И сейчас младший брат Армина — новоявленный манеер Ирмалэль, — дневал и ночевал среди бумаг, пытаясь разгрести «дерьмовые конюшни» после «любимого и драгоценного, чтоб его» родича.       И как оказалось, очередного «подарочка» от брата он не ожидал, и появления на пороге двух обученных наложников не предусмотрел. И дару не обрадовался.       А когда слуги вечером привели Линаня с братом в покои манеера, дабы те смогли «усладить нового хозяина и помочь ему отдохнуть», Ирмалэль, размахивая сорванным куском балдахина, выгнал обоих, а потом орал на слуг, чтобы те больше не проявляли подобной инициативы.       Орал знатно, что подгибались колени у всех в павильоне и вяла трава в саду.       …В итоге, ничего из выученного ни Линань, ни его брат на практике не сделали. Единственное, на что слуги уломали их хозяина — это музыка.       Мягкий перебор струн во время вечерней трапезы должен был манеера успокоить. Ну, в теории. Как и два красивых (а шепотков слуг Линань наслушался достаточно) наложника, готовых на всё. Хотя, по мнению Лина, из них двоих красивым был именно брат.       На практике ужины манеер пропускал, опаздывал, смотрел в бумаги во время распития чая, и не успокаивался. Категорически. Он казался сгустком пламени — слишком большим, чтобы безопасно согреться, но слишком маленьким для пожара.       А потом в павильоне появилась дева. Маленькая, ниже что Линаня, что его брата, со светлыми, заплетёнными в косы волосами. Вся какая-то мягкая, безобидная, ткни пальцем — и синяк оставишь.       …Обманчивое, обманчивое впечатление.       Дева была с боевым шестом и коротким мечом в ножнах на поясе. В серебристой накидке на пепельных крыльях, и с белой фарфоровой маской на лице.       Она не была очередной новой наложницей, не предлагала себя хозяину, но послушным хвостиком ходила следом, будто бы подражая боевым стражам.       И пламя манеера Ирмалэля улеглось, притихло, и будто бы потянулось к чужим ладоням. В присутствии крылатой девы он будто бы забывал о том, что умеет кричать на слуг и недовольно хмуриться, и даже не бросался подушками в наложников. И даже завтраки-обеды-ужины пропускать перестал, да ещё и в бумаги во время трапезы больше не утыкался.       Брат, поначалу с подозрением наблюдавший за происходящим, на третью неделю подпёр щёку ладонью и закатил глаза.       — Мы манееру Ирмалэлю не понадобимся примерно никогда. — Подытожил он лениво, рукавом второй руки вытирая тушь с ресниц. — Пошли лучше, в саду поупражняемся. А то я скоро разучусь играть на цине.       …Слуги шептались, пересказывали друг другу сплетни, и Линань беззастенчиво грел уши. Оказывается, крылатая дева появилась не сама по себе — а как дар одного из лирских поселений, что перешли под крыло манееру, ещё когда тот занимал свой предыдущий пост. А ещё Миа пела, да так, что приставленные что к ней, что к Линаню с братом Клинки замирали и почти не дышали.       И когда Линань с братом играли дуэтом, она соглашалась их послушать. И плела им венки из цветов.       (Манеер Ирмалэль венок тоже жаждал, но напрямую не просил. Стеснялся, отчего брат Линаня совершенно непочтительно фыркал.)       Брат предпочитал музицировать в запущенном саду под ивовыми ветвями. Линаню тоже нравилось это место, но не из-за хорошей акустики.       В углу, заросший травой, стоял удивительный механизм. Он состоял из тёмной металлической тумбы и огромного (выше Лина, и даже выше манеера) прозрачного треснувшего яйца. Когда вечерние лучи попадали на гладкие стенки, то разбивались на десятки солнечных зайчиков и разбегались по всему саду.       Трещина была сквозной, и через неё внутрь яйца попадала дождевая вода, отчего там тоже росли цветы. Жёлтые, красные, сиреневые — на первый взгляд мелкие и невзрачные, но с невероятно нежными и изящными лепестками. Они ковром выстилали всё дно яйца, и нежно пахли.       …А вечером, перед самым закатом, поверхность этого яйца начинала мягко сверкать, отражая всё вокруг себя. Лина, его брата, крылатую деву и манеера Ирмалэля, который «был очень занят, и сейчас занят, но несколько свободных секунд вот уже вторую минуту у него имеется».       Как зеркало.