Сны наяву

      …Фина перепрыгивает через корягу и бежит, бежит, проваливаясь в снег, проламывая собственным весом тоненький наст. Падает, скользит, загребает руками снег — собаки уже совсем рядом, нагоняют, вот-вот вцепятся, сомкнут слюнявые, полные кровавой пены пасти на её теле.       Фина судорожно пытается подняться, но под снегом — скользкая гладкая поверхность, и ноги разъезжаются, а сердце так и норовит выскочить из грудины, протиснуться между треснувших рёбер и сбежать быстрее остального тельца. Она пытается, снова и снова, хоть на четвереньках, хоть ползком, и в мелькнувшие перед глазами стволы какого-то деревца цепляется пальцами и ногтями, чтобы хоть как-то удержать равновесие на льду. Подтягивается, перебирает руками по мягкой тёмной коре, испещрённой ровными стежками, оглядывается назад — собаки позади, совсем близко, заливаются злобным лаем, но почему-то не бросаются. Выскочили из кустов, скалят зубы, кружат, но уши прижимают, будто боятся.       Дерево под её руками чуть шатается, и Фина цепляется крепче, прижимается всем телом к странно-мягкой коре, и совсем не ожидает голоса сверху.       — Что тут происходит? — Голос холодный, колючий, самую малость хриплый.       И только тут Фина догадывается запрокинуть голову, осознавая, что дерево — и не дерево вовсе. А высокая — выше её самой, — фигура хозяина из-наружи.       Незнакомого.       На псарне Фина его никогда не видела.       Хозяин из-наружи оказался и не хозяином. А бабой — наверняка одной из тех, про кого иногда разговаривали хозяева на псарне.       Как там… А, злобная сука.       Фина видела злобных сук, но те лаяли и кусали, а эта, эта… Она окинула Фину тяжёлым хмурым взглядом, нахмурилась так, что на лбу проступили складки, и не глядя цыкнула на собак. И те вдруг разом заткнулись, заскулили, поподжимали хвосты и плюхнулись пузами в снег.       Туда же, в снег, попадали и хозяева Фины. Но не сразу. Они сначала вышли на опушку, и недовольные их голоса разносились далеко над замёрзшей рекой, порождая эхо.       Но стихло и оно, а Фину обернули не в кору — в толстую тёмную накидку, подхватили на руки, прижали, закрывая обзор пушистым капюшоном, и понесли.       Не на псарню.       А «домой».       «Дома» злобная сука сначала долго орала на кого-то, а потом подхватила Фину на руки, набросила на плечо сумку и выскочила из дома, захлопнув дверь ногой с такой силой, что та треснула.       — Ну ничего, ничего, я ему ещё глотку перегрызу… — Бормотала она, а Фина прижималась щекой к колючей кофте на груди и слушала, как в чужих лёгких туда-сюда ходит воздух.       Злобная сука и сукой-то не была. Притащила Фину куда-то, где было тепло, тихо и пахло едой. Отмыла, накормила, перебинтовала Фине руки-ноги, предварительно обмазав какой-то мазюкой. Накормила хлебом и молоком, и какой-то сладкой кашей. Фина ела, ела, и не могла остановиться, даже после того как её вывернуло.       Злобную суку звали Гера. Так она себя назвала. И спросила имя Фины. А услышав, лишь пробормотала:       — Ну конечно.       Что именно там было «ну конечно», Фина не знала, но её имя никто и не спрашивал никогда. Ну, до этого момента. С ней и не разговаривали прежде.       А ещё злобная… Гера промыла Фине волосы чем-то скользким и пахучим, и долго, волосинка за волосинкой, распутывала пряди. Что-то отстригла, а остаток переплела и закрепила зелёной, будто первая трава, резинкой.       Всё походило на сон. Сладкий-сладкий, навевающий забытые воспоминания о молоке и мёде, и Фина не хотела просыпаться. Она трогала собственные волосы, закатанные рукава своей пижамы, пушистые длинные носки, простыни, одеяла… Трогала Геру за руки, за лицо — и та позволяла, как позволяла цепляться за себя во сне и слушать собственное дыхание.       А когда Гера думала, что Фина спит, то целовала её в лоб и шептала:       — Ничего, ничего, что-нибудь придумаю…       А потом дверь выбили.       А потом дверь выбили, и в комнате вдруг стало тесно. Теснее, чем на псарне. Геру прижали, придавили к полу чужаки, заломали руки, впечатали лбом в край пушистого коврика.       — Да, так и есть, только говорили, что тут два Охотника… Эй, тут ребёнок!       Фину заметили, пусть бы она и забилась между кроватью и тумбой. Протянули огромные руки, попытались поймать, схватить, вытащить из укрытия.       И тут Гера скинула с себя чужаков, вывернулась, выскользнула из захвата чужаков, и будто обратившись на миг воздухом, встала между Финой и чужими руками. Оскалилась, зашипела злобно, пригнулась, готовая напасть.       Готовая защищать.       Перервать чужакам глотки.       — Не смейте! Это моя сестра!       Из-за широких спин чужаков вышел ещё один, тощий как жердь, покачал головой.       Шевельнул белыми, будто у лебедя, крыльями, складывая их поудобней.       — Предлагаю сдаться. Тогда сестру твою не тронем. Ребёнок же…       И Гера сдалась.       Протянула руки, позволяя защёлкнуть на руках кандалы.       Фину на псарню не вернули. Забрали вместе с Герой, и Фина с такой силой вцепилась в её штанину, что прорвала ткань.       — Наводка была, что там два Охотника прячутся. А оказалось — девка да детёныш… И что делать? Так ребёнок ведь, и Охотница без боя сдалась из-за малявки. — Пернатые переговаривались на своём щебечущем языке, а Фина слушала, понимая почти всё. — И что, детёныша — и в лагерь отдать эалям? Ей на вид лет пять, она в лагере и недели не протянет. В приют?       — Погоди. Пусть начальство решает. И вообще, я мелких Охотников ни разу не видел…       И Фина вцепилась зубами в протянутую ладонь, а потом, спрятавшись за ногами Геры, смотрела, как пернатый чужак шипит и трясёт рукой.       Кто-то посмеивался.       — Ну и сам виноват, что без разрешения хваталки тянешь. — Этот пернатый чужак носил другую одежду, серую и развевающуюся, и волосы у него были переплетены в две косы. — Боевой страж в таком возрасте тебе бы руку сломал. — Чужак задумался на миг. — Примерно в трёх местах. Для начала.       Он окинул непонятным взглядом и Геру, и Фину, и бросил:       — Господин Лилейник сказал доставить обеих в Отдел.       Отдел был… Был. Проскользнул цветным пятном перед глазами. А ещё там была светлая комната с тёплыми полами, где заперли Геру. И Фину с ней.       Нет, попытались, конечно, забрать, но Фина снова кого-то укусила, и её оставили в покое.       А потом припёрся ещё один пернатый чужак с косичками на висках, и за спиной у него маячил огромный, почти как гора, второй чужак.       И Гера отвечала на малопонятные вопросы, что-то добавляла, говорила, говорила, говорила.       Чужаки кивали. Что-то черкали палочками на прямоугольных пластинах. Переглядывались.       Потом ушли, чтобы позже вернуться.       — Мы проверили. Это действительно… псарня. Мы всё зачистили. Нашли… Нашли.       Гера скривилась в оскале. Прижала к себе Фину.       — Убили?       — Одиннадцать детей выжило. Им оказана первая помощь, но сама понимаешь, оставлять их там мы не могли. Они переданы в поселение лиров. Их вылечат и вырастят… иначе. Старейшины сообщили, что сделают всё возможное. Теперь осталось лишь решить, что с тобой делать.       — Сестру не трогайте. — Серьёзно и тихо произнесла Гера.       — Где её мать?       — Не знаю. Но адрес деда выдам. Он её на псарню отдал после рождения. Я не знала. Я с охоты возвращалась, и на опушке её увидела.       — И на кого охотилась?       — На фотографии снегирей. — Скривилась Гера. — У меня в вещах камера была, можете сами проверить.       — Ясно. — Пернатый снова что-то настучал палочкой, и ушёл.       В Отделе кормили не так, как на псарне. Вкуснее. Больше. И еду приносили на подносе, оставляли на столе. Не бросали на землю объедки.       Заходил тот, похожий на гору пернатый чужак. Пыхтел, сопел, стучал палочкой (карандашом). Один раз притащил и оставил целую коробку цветных карандашей и стопку листов.       Фина сначала попыталась грызть их, но Гера объяснила. И показала, что карандашами отлично можно оставлять цветные линии на бумаге.       Гера вообще много объясняла. Хвалила. Гладила по голове. Носила на руках. Говорила, что Фина на псарню никогда не вернётся.       Никогда-никогда.       — Ты же понимаешь, что твоей сестре тоже необходима реабилитация. — Однажды произнёс тот чужак, что с косичками на висках. — Она не может вечно сидеть с тобой в камере.       И Гера хмурилась, его слушая и расчёсывая Фине волосы.       А потом молча трогала новые браслеты на запястьях, думая, что Фина спит.       Пернатые чужаки оказались не такими страшными. А ещё рук больше не тянули просто так. Сначала давали что-то Фине.       Конфеты, яблоки, пирожки. Фина сначала ела угощение, а потом разрешала себя погладить по голове. Взять за руку.       Однажды один пернатый посадил её себе на плечи и покатал вокруг огромного дерева, что росло прямо в Отделе. Потом ещё пернатый ходил весь надувшийся от гордости несколько дней.       Фине показывали фонтан, в котором медленно и вальяжно плавали крупные розовые рыбины.       Пернатый с косичками — Вольф, водил её в столовую и кормил пирожками с повидлом. И болтал так много и быстро, что Фина лишь диву давалась — как у него язык не заплетался и он не зажёвывал слова.       И никто на неё не кричал. Никто не бил. Собак в Отделе тоже не было.       Были лилимы, и Фина пару раз с ними таскала с кухни булки. А потом пряталась за спиной у Геры, хотя на неё не ругались.       На мелкого лилима, что тоже прятался за спиной у Геры, не ругались тоже.       А ещё в Отделе были другие. Другие мелкие, но не с псарни, а от пернатых. Целая кучка, они мельтешили перед глазами, и Фина, едва освоившая счёт до десяти, постоянно сбивалась. То ли шесть, то ли семь. Непонятно. За ними постоянно присматривали несколько взрослых.       Был мелкий с красными кудрявыми волосами, который всегда играл с двумя пернатыми девочками с одинаковыми лицами.       А ещё был чужак с двумя косами. Он почти всегда находился рядом с Вольфом, и они вели длинные унылые дискуссии на малопонятном для Фины языке.       Они все были пернатыми. А Фина и Гера — нет. Но из-за этого на них не ругались тоже.       Но у всех в Отделе были белые перья, а у него — серые. И Фина, поначалу несмело, тянулась к этим серым перьям, трогала их кончиками пальцев, а однажды не выдержала — и выдернула себе одно перо, пока путалась под ногами.       Чужак кричать не стал, только изогнул брови.       — Ай-яй-яй! — А вот Вольф смеялся. И подхватил Фину на руки (она ему это позволяла — у Вольфа в нагрудном кармане всегда был кусочек шоколадки). — Вы только посмотрите, на моего второго помощника было совершено коварное нападение! Малявка, что, нравится оперение нашего Виаруса?       «Малявку» Фина Вольфу тоже прощала. У него в кабинете стояла прекрасная сахарница, а ещё он делал ей самый вкусный чай.       Фина кивнула утвердительно. Говорила она лишь с Герой. Остальным хватало жестов.       — Готовься, Ви! — Со смехом заявил Вольф. — Вот вырастет наша малявка, покоя тебе не будет! Всего общипает!       — Ну не будет так не будет. — Философски согласился Виарус и, вытащив из карманов оранжевый апельсин, протянул Фине. — Как-нибудь переживу.       Апельсин Фина приняла. Прижала к груди вместе с зажатым и немного помятым пером. Задумчиво склонила голову к плечу, копируя жест Геры (она так же смотрела на того крылатого-гору, когда думала, что на неё не смотрят).       (А ещё Гера, когда расчёсывала Фине волосы, фыркала очень заразительно.)       — И что, малявка, даже не поделишься с дядей Вольфом долькой? — Со смехом спросил Вольф, но посягать на её еду не стал. Знал, что Фина и укусить может.       Фина покачала головой. А потом, подумав немного, кивнула.       — Так поделишься или нет?       — С Ви — да. — Наконец решила Фина.       У Вольфа комично вытянулось лицо и рот открылся широко-широко. И Фина засмеялась. Захохотала, радуясь и ещё не понимая, что это были её первые слова, сказанные кому-то из пернатых.       Первые слова на территории Отдела, этого её нового огромного дома, где нигде не было собак, не было снега и псарен.       Первые слова на языке лае, которые она произнесла вслух.       И первый смех, яркий и заразительный, что рассыпался солнечными зайчиками по коридорам Отдела, осел эхом на зелёных листьях Древа и от которого пошёл рябью Змей в Зале Перехода.       Смех первого бескрылого ребёнка в Отделе.