Сны наяву

      Дарелин знает, что с ним не всё в порядке.       Это истина, как, например, зелёная трава или мокрая вода.       Море солёное, луна — это не сыр, а Дарелин не в порядке.       В хорошие дни, занятому то детьми, то дежурствами на кухне в Отделе, об этом нетрудно забыть.       …Но на смену хорошим дням приходят нехорошие.       Не «плохие», потому что если с его детьми ничего не случается плохого — то и день «плохим» быть не может.       А вот нехорошие дни бывают, и Дарелину стыдно, что кто-то видит его в таком состоянии.       …Если у него получается осознать своё состояние в моменте.       (Зачастую — нет.)       Иногда Дарелину кажется, что он забыл что-то важное, но повреждённый разум подсказок не давал.       А иногда Дарелин приходит в себя и не помнит, как оказался в этом месте.       На кухне в Отделе.       (Или на совершенно незнакомой кухне.)       …За столом с теми, кто связан с ним кровью и кто показывает Дарелину, как правильно делать блинчики, пусть бы лица их стёрты из памяти.       …Или вот как сейчас — в странном месте, с мёртвыми телами Охотников на земле и с маленькой крылатой, которую Дар не знает.       Дарелин не в порядке.       Но он знает, что детям нужно тепло, пища и безопасность.       И что дети не должны быть рядом с Охотниками. Ни с живыми, ни с мёртвыми. Вообще ни с какими. Потому что Охотники опасны, особенно для крылатых детей.       Простые прописные правила, и если держать их в голове — жить чуточку проще.       Дарелин не знает, кто родители этой маленькой крылатой, но не ощущает рядом с ней никого, кто мог бы её защитить.       Этого, — а ещё крошечных встопорщенных крыльев с облезающим сероватым пушком, — достаточно, чтобы Дарелин решился увести маленькую крылатую из этого плохого места.       Сначала нужно оградить ребёнка от опасности, а потом…       Что «потом» — Дарелин помнит смутно. Наверное, он должен что-то сделать…       …Он отведёт ребёнка в Отдел, и господин начальник скажет, что делать дальше.       Да, всё так и будет. Господин Лилейник знает, что делать.       Дарелин присаживается, чуть разворачивая крылья, и пытается выглядеть как можно более безобидно, чтобы не напугать ребёнка. Детей пугать нельзя.       (Поэтому Стражам нельзя приближаться к совсем маленьким детям. Но рядом не было никого, кто мог бы взять на себя эту работу.       Нельзя, но если нет вариантов — можно.)       У маленькой крылатой огромные испуганные глаза, и Дарелину от этого больнее.       Дарелин не в порядке.       Он плохо умеет поддерживать вежливые разговоры с незнакомцами.       Но он немножко умеет обращаться с маленькими детьми.       (Шесть… Семь. Он сумел вырастить семерых, пусть бы его не готовили к такому.       Стражей к подобному не готовят, потому что Стражи держатся от детей подальше.)       Маленькая крылатая утопает в плаще, в который её завернул Дарелин, и продолжает смотреть на него перепуганными глазами.       Она вся — маленькая, несуразная, испачканная что грязью, что подсохшей кровью, и Дарелин аккуратно берёт её на руки.       (Своего плаща ему не жаль, но в голове стучится воспоминание-упрёк от младшего птенчика, что Дар постоянно портит одежду.)       Дарелин слышит, как заполошно бьётся чужое сердце. Он помнит, какими хрупкими и маленькими были его дети когда-то, но эта крылатая ещё более крошечная.       И лёгкая, будто всего веса в ней — только плащ да пух.       …Это неправильно, — отзывается чужим шёпотом в голове призрак, чьего имени Дар не может вспомнить, — детям нужно хорошо питаться, чтобы расти здоровыми!       А ещё детям важна безопасность. И что-то ещё.       …Много чего, но Дар забыл.       Но он помнит, что детям важна связь. И тянет её нити, предлагая их крылатой.       Крылатая маленькая и хрупкая. Птенчик, совсем крохотный даже для первой линьки.       Ей… Пять? Может, четыре?       …Связь же её, — дрожащая, истощённая чем-то, причину чего Дарелин не знает, — неожиданно, невероятно, чрезмерно развита.       (У детей не может быть такой связи, потому что нервная система не выдержит подобной нагрузки, — отзывается ненужное знание в голове.)       Настолько, что на мгновение Дарелину кажется, что нити эти, почти ощутимые, почти реальные, обвиваются вокруг него самого. Будто длинные водоросли.       Словно нити паучьего шёлка.       …Будто прозрачные тонкие корни незримого Древа, которые когда-то уже к нему прикасались…       И это чувство столь огромно и так знакомо, что Дарелин прислушивается к себе, безуспешно пытаясь вытащить из головы хоть отголосок воспоминания.       Дарелин не в порядке, и с памятью у него беда.       …К нему прикасаются, и Дар выныривает из собственных спутанных мыслей.       Маленькая крылатая тянет к нему свои ладошки, едва трогает кончиками испачканных пальцев его лицо. Будто хочет проверить, реален ли сам Дарелин.       И в её распахнутых глазах Дар видит собственное отражение, и там на миг роли меняются — там Дарелин, ещё ребёнок, смотрит на кого-то взрослого и большого.       На…       Мысль обрывается.

***

      Сова не сбилась со счёта, в который раз всё повторяется.       Её проклятье в её безупречной памяти.       В памяти, которая не сохранила лишь две искры жизни.       Сова смирилась с тем, что её ждёт снова.       Она снова окажется ребёнком, снова некоторое время пострадает, и снова закроет глаза, чтобы опять переродиться.       Это плата за её глупость. За её наивность. За то, сколько боли другим принесло одно её глупое желание, о последствиях которого она не подумала.       Это цена, и Сова платит её.       Иногда ей хватает удачи прожить пару месяцев или даже лет, но всегда всё заканчивается одинаково — либо её убьют…       …Либо её найдут крылатые и в припадке безумия тоже убьют, о чём потом даже не вспомнят.       Сове почти уже всё равно, когда очередной цикл перерождений приводит её перед очи Стража. Они хотя бы убивают быстро.       …Страж заворачивает её в свою накидку и берёт на руки, и Сова боится моргнуть.       …Лилиум?       Нет, не он. Но в то же время он.       Или…       Сове так больно, словно она опять умирает все те тридцать семь тысяч раз. Разом, одновременно.       Одномоментно.       …Тридцать семь тысяч сто восемьдесят девятая её жизнь, где ничего не должно было измениться.       Совушка тянется к Стражу, кончиками пальцев трогает знакомое(незнакомое) лицо, прикасается нитями к чужой связи.       Сова глупая, наивная, доверчивая, безмозглая идиотка, которую обманули.       Снова обманули.       Опять обманули.       Совушка гладит Стража по скулам, вся тянется, осторожно обнимая своими крошечными лапками его за шею.       …Живой. А её обманули, обманули, сказав, что ребёнок не выжил.       Не выжил. Родился мёртвым, и Сове никто даже не показал его тельца.       Родился мёртвым несмотря на то, что Лилиум отдал всю свою силу и жизнь этому ребёнку.       …Обманули.       Какая же Сова легковерная дура. И то, что в тот момент она сама умирала в первый раз, ничего не меняет.       Она поверила.       Первый раз за тридцать семь тысяч сто восемьдесят девять жизней ей нужно больше сил.       У маленького детского тельца несформированная до конца нервная система и попросту не хватает мощностей.       Сова осторожно гладит Стража с лицом Лилиума по руке, осторожно сплетает нити связи, испытывая в равной степени и боль, и ужас, и радость.       Боль от того, что её снова обманули, и обманывали из жизни в жизнь. Потому что никто ей не сказал, что её ребёнок выжил.       Ужас — от осознания того, насколько её дитя изломано. Ужас от понимания, что из её ребёнка создали Стража.       …Старейшины лиров. Они знали. Всё знали, и обманули.       Радость — иррациональная, глупая, наивная и почти безмозглая, потому что Сова теперь не одна.       И от этой радости ещё больнее.       …Где-то далеко-далеко, чудовищная, чёрная, липкая, пропитавшая собой на сотни метров вокруг, поглотившая в себя саму землю Ярость расползается живыми чёрными нитями-змеями-прядями, вздрагивает, сплетается в шар-комок-клубок…       …Пришло её время возвращаться.       …Где-то Фина вскидывает лицо к небу и вытирает рукавом золотые слёзы. Шмыгает носом, будто вот-вот разревётся.       — Тварь! — Восторженно сообщает она подскочившему Виарусу. — Моя Тварь! Скоро вернётся!       Золотые слёзы размазываются по её лицу, и вместе с широкой, почти безумной в своей Радости улыбкой Фина выглядит страшно.       Соль забивается в самый дальний угол на чердаке, сжимается в комок, закрывая голову руками. Её укрытие ненадёжно — к нему ведут следы из крови, потому что Соль снова всё испортила, и её за это наказали, и, и, и…       …Обжигающий Гнев поднимается в ней, вытекает из ран, оборачивается паром. Рассыпается пеплом.       Клубится в воздухе, будто поднятая неловким движением пыль.       Соль закрывает глаза и беззвучно плачет.       …Датчики регистрируют всплеск мозговой активности. Краткий, не дольше двух секунд.       Состояние Сон стабильно, и никто не в состоянии её разбудить.       …А если бы этот «кто-то» был, то Белые Плащи об этом узнали бы сразу.

***

      Дарелин несёт свою ношу в Отдел.       Мимо лилимского Древа.       Мимо кабинета Начальника Отдела, хотя изначально планировал идти именно туда.       Мимо всех, кто не замечает на его руках маленькую крылатую.       …Которую он накрыл своим крылом.