Сны наяву

      …Первосозданный создал росток, из которого выросло первое Изначальное Древо, чьи ветви впоследствии дали жизнь первым, высшим видам крылатых.       От них же, побегами, лозами, крошечными нежными ростками пошли все остальные, младшие виды — более хрупкие, слабые и юные.       И старшие должны были беречь младших, потому что связь — она одна для всех, раскинулась, протянулась незримыми нитями между всеми, кто был рождён с крыльями…       — Неправильно. — Дотлевшая до фильтра сигарета, из которой не было сделано ни единой затяжки, сминается в жестянке, которую кто-то давно приспособил под пепельницу. — Аннерги были самыми первыми. И им было даровано право облагораживать Древо. И подрезать неправильно растущие ветви, как и убирать всякую… поросль.       И от этой святой уверенности в чужом голосе сводит зубы. И хочется эти самые зубы выбить, вцепиться зубами в глотку, и рвать, рвать, выдирать ногтями белые перья из крыльев, с хрустом ломать твёрдые кости и плотные мышцы.       — И ты тоже — поросль.       Как мне всё надоело.       — Дай закурить. — Руки скованы толстой цепью, но всё равно требовательно тяну ладони.       Лицо благороднейшего аннерга сводит от множества эмоций, но сигарету он не только даёт, но и поджигает.       Воспитание держит крепко.       Как и оковы Сон.       — Курение вредно. — Бухтит шестикрылый, делая вид, что не он игрался с другой сигареткой буквально только что.       В жизни не курила, и не собираюсь. Просто любопытно, какая текстура у сигареты, как долго горит, чем пахнет, и каков дым на вкус.       Любопытство — самое слабое место у всех крылатых. Это крючок, с которого невозможно сорваться.       — У тебя пара есть?       — Не твоё… — Аннерг хмурится, видимо пытаясь выглядеть гораздо опытней, чем является на самом деле. — Мне не выдали разрешения. Пока что.       Я тянусь к жестянке, стряхиваю в неё пепел с сигареты. Тонкая струйка дымка медленно поднимается под потолок.       — И не выдадут.       — Не тебе решать! — А перья встопорщил от возмущения, сделавшись похожим на недовольно пушащегося воробья.       (У которого три пары белоснежных крыльев с оперением, которым можно резать металл.)       …А вот несколько мягких пуховых пёрышек на самой нижней паре крыльев не ослепительно белые, и едва-едва выбиваются оттенком.       — Ты из первого поколения полукровок. Папенька, небось, достаточно большое крыло где-то в Координационном Центре, вот тебя и не отправили в партию архов.       — Гнусные инсинуации!       — …Мать из лиров? — Вроде бы наобум, но будь мать лае, то никакое сколь угодно высокое место работы папаши не спасло бы сыночку.       Про Высших лае и речи быть не могло — мало того, что подобный союз не одобрит ни одна Комиссия по парам, так ещё и характер Высших лае весьма часто передаётся детям.       А этот аннерг ну никак не тянет на этих гадиков. Либо столь хорошо прикидывается, что аж самой завидно.       Высокородненький что-то бухтит про порочащую ложь, но глаза прячет. И морда породистая.       — А ты — прислужка Легиона!       Будто это что-то плохое.       — Для начала — я Старейшина лиров. — Пепел горячий и оставляет на пальцах какую-то жирную плёнку.       — Анжи не может быть Старейшиной лиров!       Я кошусь на свой пояс, пусть изрядно повреждённый, но символы на нём ещё вполне читаемы.       Аннерг чуть ли не пластается по столу, чтобы рассмотреть получше вышивку. Потом выпрямляется и недовольно поджимает губы в куриную гузку.       — Ты просто взяла чужую одежду. — Озвучивает он достаточно вероятную версию, в которую проще всего поверить. — И присвоила себе чужую личность.       …А морда ведь породистая. Узкое лицо, нос с горбинкой, глаза голубые, подбородок острый (бить кулаком снизу вверх точно будет больно по такому. А вот камнем — уже проще).       Форма белая, без единого пятнышка. И волосы золотые в косы заплетены, длинные и толстые. Ухоженные до последнего волоска.       Как и перья.       И кого он мне напоминает?       — У тебя брата случаем нет? — Уточняю, потому что любопытство слишком велико, и оно больше меня.       Его больше, чем в прошлый раз. Потому что тогда я вопроса про брата не задавала. И про мать — тоже.       — Я хочу найти ответы на свои вопросы. На все, которые у меня появятся.       «Плата принята, но оплачена не тобой.»       — Моё желание, и плату по правилам отдавать мне. Иначе нечестно.       …И Первосозданный смотрит, и во взгляде его мелькает что-то.       Пустота? Бездна? Всезнающий, всемогущий разум?       «Тебе нечем платить за такое желание.»       — Тогда как я могу отблагодарить того, кто дал плату вместо меня?       И Первосозданный, уже почти развернувшийся, останавливается.       Будто бы замирает, но этот миг слишком короткий.       …А потом губы Первосозданного шевелятся, но голос его звучит в голове. Прижимает силой своей, безграничным могуществом к земле.       И щебечущие в ветвях Древа лилимы замолкают. Резко.       Будто по команде.       Тишина мёртвая, жуткая.       — Собери всё, что было утеряно. — И эти слова — первые, что произносит Первосозданный за много-много столетий.       Облекая их в незыблемую явь, переписывая всё мироздание от начала времён и до этого момента.       — …Он… Не прошёл тесты на соответствие. — Бубнит аннерг, рассматривая жестянку на столе. — Его лишили права причислять себя к чистокровным и направили в группу архов. В самую первую. В пять лет.       …А, ну тогда понятно, почему морда знакомая.       Я запихиваю дотлевшую сигарету в жестянку. Разминаю запястья.       Цепи аккуратно лежат на краю стола.       Не первый раз уже. И не второй даже.       — Что ты…       — Если ты сейчас поднимешь тревогу, то не узнаешь, откуда я знаю, что твоего брата зовут Илья.       И это работает лучше, чем удар в челюсть. Или намотанная на кулак цепь. Или пережжённая связь и с ней — мозг. Сердечный приступ.       Сломанная шея.       Вырванное сердце. Оба, если быть уж совсем педантичной.       Аннерг словно в соляной столб обращается — останавливается резко, не успев коснуться тревожной кнопки под столом.       Знаю, там она.       — …Что ты…       — В отличие от тебя, он завтра выживет. И будет единственным архом, что пережил не только дезертирство, но и окончание войны.       Шестикрылый медленно, словно сомневается, но поднимает ладони и кладёт на стол. Поджимает губы плотно-плотно.       — К слову, он будет тебя помнить. И искать хоть какие-то твои следы на пепелище, в которое обратится весь ваш родной мир. А ты, если сейчас ткнёшь кнопочку, завтра обратишься кучкой пепла, и максимум, на что окажешься способен — клубиться в углу вперемешку с пылью.       Остаток сигареты в жестянке всё ещё воняет, но струйки дыма больше нет.       А это значит — что этот раз оказался более удачным, чем предыдущие четырнадцать с чем-то.       Потому что все предыдущие разы к этому моменту меня либо пытались убить, либо уже убивали, либо находились в занимательном процессе успеть запихнуть меня в генератор, пока я не остановила свои сердца и не испортила господам высокородным шанс стать для «победоносной аннергской армии» ещё одной вечной батарейкой.