Лёд и вечность

            Лёгкие снежинки вплетались в её волосы. Мягкий, пронзающий тишину голос напевал изученную давным-давно мелодию. Это было одно из нескольких мгновений, когда они достигали общей идиллии, и его голова умиротворенно покоилась на её коленях.       Цзян Чэну казалось, что весь их путь был усыпан тающими крупицами снега с самого начала.       Руки Вэй Ин, нежные, заботливые и согревающие в холод; её голос, смех, разносящийся легкими колокольчиками. Она состояла из хрупких осколков льда, которые Цзян Чэн определённо не хотел разбивать.

Они терялись где-то за гранью вечности. Там, где помимо холода крылось внезапное тепло. Там, где солнце не обжигало своими лучами. Там, где не было вовсе никакой вражды, соперничества — и всего, от чего так долго страдали.       — Не хочу подниматься, — Цзян Чэн почти чувствует, как в голосе что-то ломается предвестием ужасного.       — Я же не заставляю тебя, — Вэй Ин склоняется к его лицу. Легкая усмешка трогает её губы.       — Может, как раз и поэтому.       — Романтик из тебя никакой.       — Сам знаю.       Цзян Чэн понимает — родители не одобрят эту любовь. В глазах всего ордена Вэй Усянь ему — шицзе, подруга, по чужим версиям даже слуга или дочь слуги.       Его правда намного тверже и крепче: она — его возлюбленная, и ничья (никто) ещё.        Знала ли она, о чём были его грёзы, какие помыслы скрывались за показным равнодушием? Вэй Ин всегда стояла на шаг впереди.       Цзян Чэн ненавидел её так сильно, как и любил. До желания подчинить себе. Обладать ею. Проговаривать про себя, а потом раскаиваться запертым в собственной комнате за дурные помыслы. Моменты, в которых сам выступаешь карателем, либо щадишь до предела, либо обрушиваешь поток самоненависти.       — Скажи, — её голос отрезвляюще возвращает в реальность, — если люди придумали вечность, откуда им суть о безграничности? Может, и у неё есть конец?       Что-то пророческое звучит в этих словах. Цзян Чэну хоть на минуту хочется выкинуть их из головы, но Вэй Ин настойчиво смотрит прямо в его глаза. Он изучил серебристо-серый взгляд лучше её самой. Она... Была заинтересована в его ответе.       — Даже если вечность существует, то только не у нас — особенно, если ты сейчас продолжишь сидеть здесь.        Родительская беседка, служащая укромным укрытием в летние дни, замелась снегом. Вэй Ин точно не думала, когда притащила его сюда. Её звонкий смех вырвался из груди.       — Не понимаю, почему ты так смеёшься, — отряхивая клановые одежды, пробурчал он.       — Потому что, — она коснулась внешней стороной ладони его щеки, — ты как всегда прав, Цзян Чэн.

***

      Юй Цзыюань недовольно поджимает губы; Цзян Фэнмянь смотрит с некоторой растерянностью, хоть по его взгляду почти никогда нельзя было сказать что-то.       — Повтори, — мать он тоже вогнал в нехилое замешательство. В её тоне нет прежних резких нот.        Цзян Чэн оглядывается один раз. Вэй Ин готова рассмеяться, прикрывая рот ладонью и делая вид, что вот-вот чихнет. Её беспечность, пожалуй, одна из черт, которой он всю жизнь завидовал.       — Я хочу, чтобы вы дали согласие на нашу свадьбу, — едва выдыхая, произносит наследник Цзян.        И вновь ощущение общей беззащитности перед вселенной. Перед огромным миром, что вот-вот раздавит. Хотя бы перед матушкиным взором и её готовностью активировать Цзыдянь, уже слабо полыхающий фиолетовыми искрами.       — Моя госпожа, — отец отмирает первым, словно и не удивлялся ничему, — А-Ли тоже вышла замуж по любви. Наш сын...       — Это твоя вина. Я же говорила, что ничего хорошего из идеи забрать её не выйдет, — обрывает на полуслове мадам Юй, — живи теперь с этим. Мой сын женится на дочери слуги.       — Нет, — впервые в жизни голос Цзян Фэнмяня перед ней отливает твёрдостью, — не на дочери слуги. На дочери двух великих и непревзойдённых заклинателей своего времени.       Тишина зала нарушается резким звуком поступи высоких каблуков по полу. Неприятно звенит в ушах. Цзян Чэн прикрывает глаза, а, открывая, не чувствует на себе строгого матушкиного взора. Только гордость — за столько лет скопившуюся и ни разу не высказанную.       — Теперь ты — глава Юн Мэна, — Юй Цзыюань плавно снимает с пальца кольцо, легко одевая на палец сына. Ему хочется, чтобы её теплая ладонь задержалась на секунду подольше, — и неважно, с кем ты продолжишь свой путь, если считаешь своё решение правильным.        Цзян Чэн сжимает ладонь Вэй Ин и покорно кивает, принимая подарок. Ладонь матери — по-своему нежная — оглаживает контур лица. Он, что странно, не чувствует чего-то приятного или холодного в её жестах. А после и силуэт отца меркнет в темноте.

***

      — Это значит «да»? — Вэй Ин протирает глаза, очнувшись после долгого сна, — неплохой способ медитации. Я почти поверила.       — Конечно «да». В следующий раз навестим твоих родителей, — колко отвечает Цзян Чэн, но она вообще не злится. Лишь спокойно наблюдает, как он подходит к окну её уютной комнаты, опираясь на подоконник.       Ему не хотелось просыпаться. Родители давно мертвы, но пока от них осталось хоть что-то, такие сомнительные медитации могут сделать своё дело.       У Вэй Ин остались лишь обрывочные воспоминания и твердое знание, что она похожа на мать.       — Вечность же тоже когда-то закончится, верно? — у Цзян Чэна в словах — горечь, собранная с самых чувствительных струн души.       Руки Вэй Ин заключают в объятия. От неосторожного движения свеча угасает, погружая комнату во мрак. Он не видит её улыбки — лишь чувствует шёпот прямо у своего уха.       — Ничто не страшно. Мы скрасим время рядом друг с другом.