Лёд и вечность

      Вэй Ин знала: она очень похожа на свою мать.       Если их сходство не считать за проклятье, то вполне возможно, что ей повезло.       У неё глаза Цансэ-саньжэнь, её мягкие черты лица, игривый взгляд, естественная красота, изредка подчеркивающаяся косметикой. Помимо внешности было ещё кое-что.       Кажется, это родовое проклятье — влюбляться в наследников Цзян. Вэй Ин устало рвет на себе улыбку, падая на кровать и закрывая глаза, чтобы бережный облик матери предстал наконец перед ней.        Цансэ-саньжэнь и Цзян Фэнмянь искренне любили друг друга, но каждый из них предпочёл долг собственному счастью. У Цансэ за спиной была тяга к неизведанному и свобода; у Фэнмяня — орден, женитьба с нелюбимой женщиной для укрепления родственных связей.       Если бы они сбежали или остались вместе, долг одного камнем тянул на дно второго, и, как бы сильна не была их любовь, никто не смог бы стать полностью счастливым.       Вэй Ин не помнила маму, но знала, что у неё были серые глаза, убаюкивающий голос, лёгкий характер и переменчивость нрава. Всё остальное рассказывал дядя Цзян в холодные вечера, когда они оставались одни на Пристани.       Цзян Чэн на него ни капли не похож — всë, что есть у него, это волевые черты Юй Цзыюань и капля отцовской внешности. Вэй Ин не помнит уже жизни без его присутствия рядом, как он не помнит моментов без неё — и хоть в чём-то они квиты. Она скучающе подбрасывает камень в воду и рассматривает образовавшиеся брызги.       Ночь — холод, надёжное им укрытие, приятно дарует чувство спокойствия. Наверное, это один из тех самых редких моментов, когда никто не шумит, не бегает по пристани и не мешается. Вэй Ин сильнее укутывается в ткань серого ханьфу.       — Если бы я отреклась от правильного пути, — она доверчиво склонила голову на его плечо, — что ты сделал тогда?       — О чем ты говоришь? Наверное, у лучшего адепта ордена Цзян хватило бы мозгов не вставать на тёмный путь, — Цзян Чэну совсем не нравится, что его шицзе так близко. От неё веет убаюкивающим теплом и спокойствием, так ей не свойственным.       И в предчувствие ужасного хочется точно так же уткнуться в чьё-то плечо.       — Допустим, так сложились обстоятельства... — она не успевает договорить; Ваньинь её резко прерывает:       — Никаких обстоятельств и быть не может. Чем надо думать, чтобы ступить на тёмный путь?       — Головой, — Вэй Ин томно вздыхает, — о чем же ты ещё подумал, а, А-Чэн? — рука почти провела по его щеке, но он, не изменяя своим привычкам, отстранился быстрее, чем она успела прикоснуться.       — Я подумал, что только идиот может задавать такие элементарные вопросы, — рука сама тянется к заколке, распуская неудобную причёску. Цзян Чэн знает — пока не наступит рассвет, он имеет право побыть немного уставшим, лёжа у неё на коленях.       Вэй Ин довольно щурится, подбирая подходящий ответ и в итоге ничего не говоря. ***       Вэй Ин — точная копия своей матери. Цзян Фэнмянь знает наверняка.       Вихрем проносятся в голове воспоминания о первой робкой влюблённости и таких же невинных встреч около реки.       В ладонях — неприятный мир чужой тоски, непривычной или ставшей слишком родной печали о давно умершем человеке, а перед глазами — точная реинкарнация их обоих.       Цзян Чэн отдаёт колокольчик. Вэй Ин, пытаясь подражать ланьским обычаям, расплетает красную ленту. И Цзян Фэнмянь молится всем богам, чтобы она не закончила так, как её мать.