Дракон

— Пока вы не начнете в строго указанном порядке выполнять все пункты, вы не пойдете на поправку. Разве хорошо лежать с температурой, превосходящей ваш возраст? Ну же, поглядите на меня, милая. Заплаканное, искаженное горем женское личико повернулось к Бай Чжу. По ее глазам сразу становилось ясно любому сведущему, что слова врача не достигли ее сердца. Пришлось взять в руки записи и наблюдения, свериться с ними, продирая с раннего утра глаза. На пятой странице записной книжки рдела одна из самых страшных строчек: «Двенадцатого числа пыталась покончить с жизнью, приняв отраву от грызунов». Бай Чжу задумчиво поглядел на свой почерк, выведенный красной пастой, и перелистнул, пока девушка молчала. И походило, что она намеревалась хранить молчание еще очень долго. Чан Шэн не любила, когда Бай Чжу начинал сюсюкаться с пациентами, как с малыми детьми, потому что в ее глазах все люди навечно остались проказливой беззаботной ребятней. С ними не потерять нервов помогало только учтивое, мудрое молчание, которое присуще было, как водилось, только очень опытной змее. Бай Чжу все еще оставался отчасти человеком, пусть и пытался искоренить в себе человеческое — он и сам толком не успевал понять, когда добрые, заботливые слова начинали вырываться из его рта. Умудренный многолетним суровым опытом, он осознавал, что пациенты капризны и ленивы. Почти все, почти без исключений. Однако ж не мог он, стесненный святыми клятвами и собственной сострадательной душой, сдержать нежных порывов, видя, как терзается пред ним несчастное больное существо. Противилось в нем что-то, не соглашалось с грубостью, которая вертелась на языке. — Душечка моя, у вас глаза — как небо на закате, сиять должны, сверкать должны. А вы чахнуть себе позволяете. Скажите, вы ели сегодня? Девушка, сидящая перед ним, опустила голову, содрогаемая непреодолимым желанием разрыдаться. Сказать правду не могла. Родалия была очаровательной, но потухшей и блеклой дамой, чью красоту пожирали недуги душевные и физические. Бай Чжу в первую же встречу узнал в ней натурщицу художника, приехавшего из Мондштадта. Клавьер, как он просил себя называть, действительно оказался ее спутником, но не только на творческой стезе — он был ее мужем. Однажды они показались в хижине Бубу вместе, и Чан Шэн в тот вечер первый раз увидела девушку, до безумства влюбленную в собственного мужа. Ее нежная грация, ее требовательная сильная душа, каждый ее вздох и все ее дыхание целиком — все обращалось к Клавьеру и все ему принадлежало. Два года они путешествовали вместе, собирая по крупинкам мир и воссоздавая прекрасный Тейват на полотнах Клавьера. Картины имели успех и популярность в Ли Юэ и прочих уголках света, так что никакого финансового неудобства влюбленные не испытывали. Родалия, бывало, беседовала с Бай Чжу о полевых цветочках, а Чан Шэн, свернувшись на его плечах клубком, тихо шипела, чтобы отогнать ее подальше — она чувствовала от нее опасность и никак не могла объяснить Бай Чжу свое чувство враждебности. И со стороны это правда казалось страннейшим феноменом, потому что и без мужа Родалия была приветливой, улыбчивой девушкой. Ее интересовала флористика, и она немного смыслила в искусстве композиций. В общем-то, она нравилась многим в городе. Молодые девушки Ли Юэ обрели замечательную подругу, которая с удовольствием и готовностью раздавала советы о том, как вести себя с мужчинами, как одеваться по нестареющим модам Фонтейна и Мондштадта, как наносить косметику. Ее популярность росла, а ее репутация была чище неба в жаркую погоду. И все складывалось замечательно, пока Клавьер не изъявил желания дальше путешествовать в одиночку, чем больно ранил Родалию. Тогда она открыла в себе непостижимые силы печалиться и грустить, и грустила так сильно, что довела себя до нервных припадков. В аптеку ее заставила прийти сестра. Бай Чжу сразу определил, что без поддержки она бы не сделала ни шагу из дому. Долгие разговоры утомляли Родалию, и с каждым днем одиночества она все больше и больше закрывалась в себе. Подруги перестали ее навещать, от мужа приходили письма, где он писал, что у него все хорошо и что он любит жену, но ее эти краткие, дежурные весточки лишь расстраивали. Родалия тонко чувствовала перемены в настроениях, зависела от этого душевно и эмоционально, поэтому сумела распознать фальшь поведении Клавьера даже на значительном расстоянии. Никто толком не знал, почему же он уехал без жены, но город быстро заполнился слухами о мужеской неверности. Бай Чжу слышал это лично, Чан Шэн собирала по гавани последние новости и сплетни, чтобы составлять единую картину. Судить или поощрять кого-либо не входило в компетенцию врачевателя. Родалия, оставленная и опустошенная, потеряла тягу к жизни. Ее больше не радовали покупки красивых безделушек, она больше не интересовалась кулинарными новинками, она разучилась ухаживать за растениями. Движения Родалии, прежде отличавшиеся выверенной грацией, превратились в заторможенное и неловкое переминание. Налицо проявлялась душевная болезнь. Бай Чжу ненавидел ставить такие диагнозы. «Душевное расстройство», «истерия», «нервный срыв»… Все это знаменовало душу, больную, израненную и искалеченную, мечущуюся в теле, бьющуюся о преграды физической оболочки. Родалия признавалась доктору по секрету шепотом, стыдясь своей сердечности, но не найдя сил ее подавить. Ее светлую голову посещали страшные мысли, которые Бай Чжу выслушивал с понимающим киванием головы и фиксировал в записной книжке. Намерения Родалии становились мрачнее. Она мечтала, что поедет за мужем, отыщет его непременно в объятиях чужеземных красавиц и вырвет им волосы, выколет глаза, а своего ненаглядного Клавьера запрет дома и заставит рисовать портреты с самой себя. Ей во снах и грезах виделось, как Клавьер возвращается домой, и с гавани его было бы видно у линии горизонта на огромном корабле, только Клавьер все не возвращался и давал бесчисленные обещания. Родалия ждала и на свое отчаянное ожидание отдавала все силы. Точкой ее кипения стало то, что письмо от мужа не пришло. Оно опоздало на неделю, Родалия прождала и второй, а на третий день разрыдалась так, что ее слышали соседние дома, и приняла яд, подумав, что муж ее бросил и больше не вспоминает. На этом наблюдения за больной могли прерваться, если бы не вмешательство господина Бай Чжу. Несмотря на количество принятой отравы, он быстро промыл ей желудок и вскоре поставил на ноги, но Родалия, очевидно, не желая жить без мужа, отказывалась от еды и разговоров. Ее золотистые локоны выцвели, и от горя она изрядно постарела. Бай Чжу приходилось проводить с бедной девушкой сеансы ненавистных ей бесед. Однако же пребывание в хижине Бубу благотворно влияло на ее состояние, и вскоре она уже могла доверять доктору. Она говорила с ним уже не так многословно и живо, как это было месяцы назад, но все же она отыскала в своей забитой душе силы собирать слова в предложения и осмысливать речь. Прогресс не мог не порадовать Бай Чжу, страницы его дневника запестрили положительными отметками, складываясь и закрывая собой строчку о двенадцатом числе. Вот и теперь он глядел в свои записи, надеясь, что его озарит. Родалия прятала лицо в ладонях, пока Чан Шэн молча смотрела на двоих несчастных из угла. С тех пор, как Родалию поразило горе, она боле не шипела на девушку и не заводила разговора о том, что чувствует опасность. — Вам нужно поесть сегодня же. Подойдет куриный бульон, а еще нужно будет добавить некоторые сушеные травы. Я выпишу рецепт вашей сестре. Хорошо, что вам есть на кого опереться. — Я не голодна. Родалия сидела, как тряпичная кукла, безвольно опустив руки. Она давно заприметила пару немигающих глаз, изучающих ее, но не нашлось в ней сил и достаточного желания, чтобы позвать или отогнать змею. Чан Шэн в нерешительности теребила хвостом. На одной чаше ее моральных весов лежало самообладание и желание слыть очень умным существом, желание возвысить свою мудрость над бренным миром; на другой же чаше находилось нечто, волнующее ее душу, и это нечто люди обычно называли сочувствием. Родалия зачахла прямо у нее на глазах, и превращение из девушки блистательной красоты в бледного мотылька произошло против ее воли. Бедняжка и сама не подозревала о своем потенциале печалиться и гневаться, она не хотела держать зла на всех, кто от нее отвернулся, она раскаивалась в том, что ее посещают плохие мысли. Она пыталась гнать от себя зло, но у нее сдавали нервы. Чан Шэн тяжело вздохнула, совсем как человек, и приблизилась к ногам Родалии. Реакция больной совсем притупилась, так что змея осталась без внимания. Кончик хвоста коснулся холодной щиколотки, и Чан Шэн узрела своими человечьими глазами в потухшие глаза Родалии именно потому, что была очень мудрой и понимающей. — Дорогая, с-с-смотрите на меня. Кого вы видите? Бай Чжу замолчал и не стал выказывать никакого вмешательства, хотя обычно его терпение лопалось, если подруге приходило в голову вмешиваться в процессы врачевания и общения с пациентом. Голос Чан Шэн подействовал почти успокаивающе, и дрожащую Родалию словно укрыло мягким одеялом. Она устремила свой потерянный взгляд в одну точку и смогла сконцентрировать свое внимание. — Вы змея, госпожа. — С-с-совершенно верно, — в тоне Чан Шэн проскользнула улыбка, которая невольно и в самом крохотном размере передалась настроению Родалии. — Я змея. Душечка, вы знаете, как здорово быть змеей? — Мне не приходилось быть змеей. — Это большое упущение с ваш-шей стороны. Вы наверняка не знаете, что мы любим больше всего на свете. — Я и правда не знаю, — Родалии, казалось, стало даже неловко. Она нервно пошевелила пальцами, раздумывая над змеиной загадкой, и Бай Чжу зафиксировал это в свои письменные наблюдения. — Вы можете мне рассказать? — Конечно! — Чан Шэн, почувствовав ответную реакцию, и сама воспряла духом. — Но вам нужно будет выйти со мной на улицу. У вас достаточно с-с-сил? — Я готова. Бай Чжу в изумлении записывал разговор слово в слово, не веря, что прямо на его глазах затухающая, всеми покинутая девушка открылась змее после попытки самоубийства. В ее состоянии подвиг состоял даже в паре фраз. Со стороны это напомнило ему собственную юность, когда его самого, почти потерявшего волю к жизни, наставник нашел и вытащил из пучины отчаяния. О, наверное, тогда он выглядел еще хуже, чем Родалия. Помятый, обездоленный, почти иссушенный неисчислимыми бедами… Бай Чжу, которому и десяти лет от роду не исполнилось, намеревался погибнуть на родительской могиле. Его желание было твердым и непоколебимым, как всякое желание ребенка, в которое вложили достаточно сумасбродной, наивной решимости. Уже тогда ему, смышленому не по годам, стало предельно ясно: смерть — это не сон, это страдание, витающее вокруг. Бай Чжу было страшно и больно, но он продолжал сидеть на холодной земле, и рядом не осталось никого, кто смог бы его обогреть и ободрить. В голодном беспамятстве Бай Чжу провел несколько дней, потерял сознание. После долгого глухого сна пред ним предстали сперва глаза — золотые, сияющие — а уж затем показался седовласый мужчина. Тонкие руки Бай Чжу не смогли подняться даже на сантиметр, чтобы оттолкнуть незнакомца, но он хотя бы попытался. Чан Шэн тогда назвала его «капризным безобразником», и он отлично это запомнил. И помнил по сей день, потому что манера ее речи не менялась, должно быть, испокон веков. Родалия не возвращалась. Тогда Бай Чжу, отмерев от гипноза призраков прошлого, выглянул в окно и в изумлении даже воспрянул: на заднем балконе аптеки девушка, почти сломленная душевным недугом, тянула руки к солнцу, подставляла лицо свету, нежилась и искренне наслаждалась благостным мгновением, пока змея на плечах что-то шептала ей. Мгновение застыло в эфемерной прелести своей уникальности. Еще с полчаса назад он видел ее чуть ли не живым мертвецом, а теперь она, воскресая, делала первые шаги к жизни, ступала сама, без помощи и поддержки людей. Она на секундочку стала собой, стала той, которой всегда ей хотелось быть — без притворных слащавых улыбок, без угодливых речей, без нервных, суетливых движений. Пока ветер с прибрежной стороны не подул, она, прикрыв глаза, стояла молча, наслаждаясь лучами на своих щеках. Бай Чжу тут же отметил это в своих записях и скрылся в подсобной комнате, чтобы не мешать разговорам змеи и девушки, которая заново училась любить жизнь. С какое-то время, растянутое в целый час, Родалия прогуливалась возле хижины со змеей на плечах. Они болтали ни о чем, и эта беседа придала девушке таких сил, что она осмелела и сказала, чуть смущаясь: — Я немного проголодалась. А Чан Шэн, зная, что это прекрасный признак выздоровления, отправилась к Бай Чжу, чтобы он выписал рецепты режима питания для сестры Родалии, на ходу обещая вернуться через пару минут. Родалия на мгновение осталась одна. Жара оказалась не страшным испытанием, а даже каким-то своеобразным подспорьем — девушке захотелось надеть платье полегче, посветлее, и гулять еще дольше с Чан Шэн. Она оперлась локтями об ограждение и уставилась на морской простор. Теперь ее голову не занимали мысли о том, где болтается ее гениальный муж. Родалия видела лишь красоту, и лишь красота трогала ее за чувствительную живую душу. Равновесие казалось таким тонким и хрупким, что без Чан Шэн она боялась глубоко вздохнуть. А ветер, подхватывая ее белесые волосы, поддерживал и наполнял грудь свежестью. Природа поистине чувствовала ее боль, делила ее. Рядом прошелестела чья-то юбка и прощебетал звон каблуков. Родалия не обратила внимание на это, и тогда звуки остановились по левую сторону. — Прелестный день, — привлекательная девушка со светлыми длинными волосами таки привлекла Родалию. — Вы любите море? — Люблю, — солгала Родалия от неожиданности. Люди давно с ней не говорили, и она давно не заговаривала с живыми людьми, не считая лекаря. Девушка перед ней имела внешних черт, схожих с ее собственной красотой, гораздо больше, чтобы звать это просто совпадением. От нее пахло морским бризом и холодом наточенных ножей. — И я люблю, — сказала она, поправляя шляпку. — Значит, будем знакомы. Теперь вы моя подруга по второму интересу в жизни. — А какой же первый? — Переодевания, — девушка хитро улыбнулась. *** Пока солнце палило и выжигало плодотворные труды на фермерских плантациях, Чжун Ли упрямо шел сквозь толпы раскрасневшихся от духоты людей. Воздушный змей в руках ему порядком мешал, но и тени мысли, чтобы оставить его, в голове не промелькнуло. Он держал игрушку, как продолжение своего тела, и все поглядывал вокруг. Золото в его глазах жарко сверкало, совсем как два маленьких осколка беспощадного знойного солнца. Ни живительной прохлады, ни влаги, ни слез — казалось, что такие глаза не плачут, потому что просто не предназначены для этого. Любой случайно посмотревший в глаза Чжун Ли ежился и тотчас отворачивался несмотря на то, что молодое лицо и свежая мужская красота обычно привлекали не одну даму. Теперь же глядеть ему в глаза казалось небезопасным. Чжун Ли одним лишь взглядом расталкивал прохожих, складывая себе свободную дорогу к хижине Бубу. Люди расступались. И он ступал, как в старину, когда пред ним расходились скалистые горы, когда воды текли прочь, чтобы не преступать на тропу бога. Во времена дикой древности он вел себя иначе, он был другим, мир был старым и неокрепшим, и он, бог самой сути времени, знал вселенную вдоль и поперек… Чжун Ли был горд и чувствовал себя превосходно, пока в его глазах не растаяло золото. Блеск смежился, точка фокуса покатилась, как солнечный диск за горизонт. Голова покатилась кубарем, и мир завернулся в водоворот, где солнце смешалось с небом и морем. Кто-то поддержал его, чтобы он не упал посреди дороги, и он выдохнул. Все было по-прежнему. Город дышал и шумел. Торговцы продавали, мора звенела. Дети играли и докучали старшим, пытаясь убежать в порт поглядеть на кораблики. Обычный день расщепился на несколько совершенных копий, и все они плясали перед затуманенным взором Чжун Ли, путая и смеясь над ним. Люди шли по своим делам, пересчитывали деньги и покупки, небо крепким фундаментом висело над головами. И только море мерно покачивалось в такт музыки ветра, играющей только для волн. — Вы в состоянии идти? — голос мужчины, поддерживающего Чжун Ли под локоть, вывел его из единения с природой и вернул в мир человеческого общества. Это его огорчило, но он кивнул и показал всем своим видом, что дальше может идти сам. Он выпрямил спину, но его осанка потеряла величественность. Вместо нее в движениях Чжун Ли прибавилось неловкости и попыток совладать с собственными конечностями. Люди, заставшие помутнение в его рассудке, посоветовали ему пройти чуть дальше в хижину Бубу, чтобы показаться доктору, и Чжун Ли зашагал без желания, без цели, по инерции, на автоматической установке. Его сознание было пусто. Прохожие расступались, но уже не из уважения и страха, а из жалости к поникшему виду господина, который чуть не рухнул в обморок. От золота в глазах не осталось и следа — осталась лишь легкая дымка, чуть видная завеса. Подойдя к ступенькам у аптеки, Чжун Ли крепко задумался, стоит ли обременять доктора, к которому ему настоятельно рекомендовали сходить. Воздушный змей в руках тоже вызывал некоторые вопросы, потому что Чжун Ли не помнил ни секунды из совершенной им нечестной покупки. Змей просто возник в его руках, когда мир пошатнулся, кто-то вручил его, пока Чжун Ли предстояло понять, где воссияет небо, а где затвердеет земля. Он неуверенно, колеблясь, все же ступил на лестницу и преодолел ее. Тонкие занавеси покачивались, скрывая внутренности хижины. Рука, облаченная темной перчаткой, бесцеремонно отодвинула ткань, и Чжун Ли вошел без приглашения, наткнувшись на очередь людей. За прилавком стоял господин Гуй, поглощенный нервным разговором с клиентом, поэтому он даже не заметил, как в хижину проник Чжун Ли, хмурый, словно темная-темная туча. — Доктор сейчас придет, проявите терпение! — прокричал в толпу Гуй. Чжун Ли неприметно укрылся в темном углу, где обычно сворачивалась Чан Шэн, чтобы наблюдать за посторонними. Толпа сделалась тише, проявив уважение, и в расцветшей тишине послышался сдавленный выдох Гуя. Он занялся письменной работой учета отпущенных лекарств, массируя легким движением правый висок. Чжун Ли не мог не посочувствовать ему: сразу бросалось в глаза, что у бедолаги болела голова от столпотворений. — Еще минутку, пожалуйста, — голос из процедурной комнаты все перевернул в Чжун Ли, и он непривычно для себя встрепенулся, чтобы поправить воротник и перчатки, чтобы причесать непослушные пряди одними пальцами и прочистить горло. Вход в хижину заполнили новые посетители, и отступать стало некуда. Путь был один — навстречу доктору. Вскоре из процедурной вышел молодой мужчина, а следом за ним и Бай Чжу, обтирающей тканью руки. Чжун Ли весь превратился в зрение: Бай Чжу вновь выглядел уставше, но от этого не потерял ни толики своей привычной красоты. Кое-где волосы выбились из небрежно собранной прически, но это было поправимо. Очки съехали чуть влево, но это было поправимо. Губы Бай Чжу были бледными и иссушенными, а это означало, что с утра он не взял в рот и маковой росинки. Сердце и душа Чжун Ли от вида изможденного Бай Чжу замерли, уколотые грустью и жалостью. Захотелось отогнать всех и каждого, пришедшего за помощью к человеку, которому и самому бы не помешала помощь. Захотелось запереть хижину на замок и повесить табличку «в отпуске». Но порывы эти так противно горчили эгоизмом и непритязательным собственничеством, что Чжун Ли скривился от самого себя — не считая мечты спасения Бай Чжу от растерзания пациентами, он не хотел испытывать более ничего. Еще раз он поправил собранные в хвост волосы. Волнующее нечто снова взбунтовалось в животе и заползло под ребра. В горле застряли слова, чтобы окликнуть. И, пока Чжун Ли стоял и выбирал предлог, чтобы выкроить минутку при клиентах, Бай Чжу сам утянул его в процедурную комнату. Люди не сказали ни слова — судя по поведению доктора, так было необходимо. Гуй бдительно следил за недовольствами, как птица на ночной охоте, и пресекал любые намеки на недовольства. — Что-то болит? — спросил Бай Чжу, задвигая занавеси и ширмы за собой. — Нет, — в растерянности ответил Чжун Ли, видя, как суета поглощает внимание Бай Чжу и его собственную душу. Ему это не понравилось, и он взял доктора за руку, прекращая его метающиеся движения. — Тогда зачем ты пришел? — Затем же, зачем ты выловил меня из целой очереди сюда, — вдруг вырвалось, Чжун Ли и не думал так говорить, но сказанное он нашел именно тем искренним и нужным, что так хотел услышать Бай Чжу. После предыдущего посетителя Бай Чжу успел погасить дополнительные светильники и проветрить комнату. Темнота тесной процедурной комнатки вдруг сыграла Чжун Ли на руку. Он все еще осторожно сжимал пальцы Бай Чжу, все еще смотрел на него, почти не дыша, и пытался думать с пустой головой. В тени его лицо казалось бледнее и ближе, а его солнечные глаза почему-то светились, словно им было от чего отражать свет. Тугое влажное вожделение расползлось по телу, кровью прилило к лицу. Голод, неудовлетворенность завладели разумом, замутнили его. Чжун Ли выпустил чужую руку из нежной хватки, вмиг в нем вспыхнул золотой отблеск, и он с силой прижал Бай Чжу к себе, чтобы поцеловать. Однако поцелуем это назвать было невозможно — могучее движение и жадный рот Чжун Ли просто пожирали его сдавленное дыхание, пока он пытался обнять его за шею. Если бы рядом не было стены, Бай Чжу точно бы потерял равновесие и упал от головокружения, но руки Чжун Ли ласкали его всюду, держали его всюду, пока он терял самообладание. Требовательные горячие губы терзали его, наполняли его жаром и тут же его забирали, так что Бай Чжу пытался отвечать на напористые поцелуи. Пришлось осознать, что Чжун Ли задавал тон и ритм их несдержанной ласке, и только одному ему этот ритм был известен. Бай Чжу сдался, закрыл глаза бессильно, чтобы не видеть, как рьяно горит золотая радужка Чжун Ли. За стеной Гуй все еще недовольно смотрел на очередь посетителей, ожидая лекаря.