Дракон

Утром Бай Чжу слегка потряхивало. Он вообще не ждал озноба, а все его вечерние заготовленные прогнозы о собственном самочувствии обещали ему спокойное существование без мигреней и дрожи. Однако ж, разлепив глаза, Бай Чжу понял, что замерзает под плотным теплым одеялом. Утренняя прохлада не смогла сразить ни одного жителя Ли Юэ, кроме главного лекаря. Иней едва успевал ложиться на землю — и тут же таял, растворялся на траве и поблескивал редкой росой. Солнце заступало на линию горизонта. А Бай Чжу боролся с желанием накрыться с головой и дремать до самого обеда. Чан Шэн, его бдительный страж, сама еще спала, поэтому он мог притвориться, а позже провалиться в сон. Что-то дернуло его повернуть голову на бок и посмотреть на прикроватную тумбу. Красивый футляр привлек его внимание, и он, стараясь не шуршать, потянулся, чтобы встать. Одним единым импульсом, без мыслей и порывов, движимый лишь механической установкой. Бай Чжу не удосужился запахнуть легкий халат да и по факту проснулся уже по пути из спальни, бережно оглаживая холодными пальцами футляр. В доме еще царила полутьма, поэтому приходилось трогать стены, опираться о них, и очки на самом кончике носа никак не помогали Бай Чжу в его жалких исканиях. В ящичках рабочего кабинета не нашлось ничего путного, что бы можно было забить в курительную трубку, и это страшно огорчило Бай Чжу. Он с легким стуком закрыл все, даже не подумав о том, что все остальные в доме еще отдыхали. С легкой, едва тлеющей надеждой он проверил полочки и стол, однако с каждым промахом становилось все очевиднее, что нужно спускаться в лабораторию. Или в аптечное отделение. Уж там-то было раздолье из обширных запасов, уж там-то существовал настоящий выбор вкусов и ощущений. Там-то его ожидал настоящий пир истинного удовольствия. Утренняя прохлада не испугала Бай Чжу, он только завязал свой тонкий халат на талии, чтобы не продувало грудь, и спустился, размывая своим силуэтом хрупкий туман. Холод забрался под полы халата, но это недоразумение уже не могло остановить Бай Чжу. На подходе к аптеке у него не осталось никаких лишних ощущений и никаких потребностей, кроме как закурить. От увещеваний Чан Шэн его спасало только тот факт, что она крепко спала. Увидь его, полураздетого и с безумными глазами, рыскающего по собственным запасам, она бы не просто цыкнула — она бы разозлилась не на шутку. Бай Чжу сжимал губы, открывая шкафчик с табаком, а ключи в его нервных пальцах весело позванивали, словно тоже предвкушали что-то. Предвкушение таилось во всем его существе, в каждом его движении. Он сделался весь слишком чувствительный к шорохам, едва ли различимым в тишине раннего утра. Пульс ударял по вискам, да с такой силой, какую Бай Чжу не ощущал, целуя накануне мужчину. Они с Чжун Ли целовались. А потом гуляли, держались за руки, шептались до восхода солнца. Закравшиеся смущающие мысли не сразу позволили Бай Чжу вернуться к открыванию шкафчика с курительным табаком. Яркие картинки окатили его холодом, стукнули по голове, фантомные ласки так ясно ощущались на пальцах, что Бай Чжу едва не выронил связку ключей. Он натворил что-то страшное, позволив себе засмотреться на Чжун Ли. Он допустил что-то ужасное, разрешив Чжун Ли коснуться себя. Он обрек целый мир на погибель, когда ответил симпатией на симпатию. В моменты эмоционального подъема об этом и думать-то не приходилось. А вот теперь, когда реальность, серая и неприглядная, встала прямо перед ним без всяческих иллюзорных прикрас, Бай Чжу стало невыразимо страшно и противно от собственной слабости. Ключ остановился в маленькой скважине, заветного щелчка, возвещающего открытие, не последовало. Это ощущалось так неправильно, ведь он сам был врач, который с пугающим остервенением метался в поисках табака. Будь рядом зеркало, Бай Чжу отвел бы в ужасе взгляд: растрепанный, бледный, дрожащий под гнетом утренней прохлады. Все довлело над Бай Чжу, все так сильно старалось вывернуть ему руки. Доктору пришлось оторвать себя от ручек шкафчиков, схватить ключи, чтоб не звенели, и побрести обратно в постель. На сегодня приключений стало достаточно. На целую жизнь хватило новых знакомств и близости. Шаркая от бессилия домашней обувью по полу аптеки, Бай Чжу глотал одну мысль за другой. И чем дольше размышлял, тем хуже ему становилось. Постель успела остыть за время его неудавшегося побега. Бай Чжу одернул холодное одеяло и забрался, свернувшись, чтобы согреть закоченевшие ноги. В голове, как и во всем теле, остался только озноб. Бай Чжу, мелко подрагивая, вдруг понял, применив свои обширные медицинские знания, что в случае следующего неистового желания схватиться за любой из многообразных видов табака ему следует просто прогуляться. Морозный утренний воздух, как оказалось, прекрасно освежил его мысли, даже выдул все дурные помыслы. Правда, при всем этом великолепном действии еще оставался побочный эффект — гулять было холодно. Не выйди Бай Чжу в домашнем халате, может, было бы еще терпимо. Но было бы идеально, если бы у него на плечах вдруг оказался фрак. Его теплый фрак. Бай Чжу, отойдя от чуткой дремы, ударил по подушке рядом со своим лицом, чтобы привести мысли в порядок. Воистину, подумал он, что человеческая глупость не знала границ. Он оказался явным тому примером. Умирающий, с истлевающими костями, он вдруг захотел людского тепла. Окруженный змеями с раннего детства, ему захотелось к людям. От отвращения к себе и своей крохотной слабости у Бай Чжу заболел живот. Прямо внутри, ровнехонько в солнечном сплетении. Он так давно не чувствовал этой тошноты, что уже и позабыл, что умеет ненавидеть свои жалкие пороки. Пусть это было естественно для него, как для человека хотя бы духовно, он все еще считал себя выше всяких душевных страданий. Элементарные эмоции вроде разочарования и грусти — хлам, который не заслуживал внимания прославленного и влиятельного доктора. Сначала он их подавлял, а потом… А потом все как-то приелось и забылось. Кто-то сказал ему давным-давно, что это он вырос и оставил всякую ерунду в юности. Как оказалось, капелька дегтя все же осталась где-то в его крови. Безнадежно было полагать, что он сможет вывести это из себя. Бай Чжу бы слезно умолял архонтов позволить ему сцедить свою грязную кровь, отделить свои слабости от себя и запереть их в непримечательном флаконе. Он бы возносил молитвы и тешил огонек надежды в душе, если бы только не устал от этого всего еще давным-давно. Боги дали Бай Чжу непосильную ношу, от которой не существовало лекарства. И как бы Бай Чжу ни старался, его не получалось создать. Не было средства, при котором можно было бы вырезать сердце и прекратить его бесполезные терзания. Из доступного нашлись лишь трубка для табака, завал работы и социальная изоляция. Бай Чжу считал за счастье свой змеиный образ жизни. Ни совесть, ни душа не ныли уже очень давно, чего бы он ни сделал, на какую бы сделку с самим собой ни пошел. А сейчас все очень невовремя проснулось, разбередилось, растревожилось, разлилось из солнечного сплетения по всему телу. Показалось, что раз это вернулось даже в зрелом возрасте, то, видимо, не исчезнет уже никогда. Может, если однажды прямо на небесах солнце распадется на последние свои лучи, если однажды издаст последний вздох, если однажды погожим днем солнце заменит луна… Лишь тогда Бай Чжу удастся все сделать так, как он задумывал. Архонты немилосердны к смертным, как Бай Чжу справедливо полагал. Сбросив на людей страсть и кошмар чувств, они жили припеваючи, иногда посмеиваясь над несчастными. Даже Моракс. Он тоже был таким. Он тоже входил в число тех существ, сотканных из недосягаемого и непостижимого… Бай Чжу шмыгнул носом и запахнул одеяло, чтобы прикрыть холодные плечи. Для одного утра богохульства оказалось достаточно. В оконном стекле непроглядно стояло мутное полотно. Солнце как будто задерживалось у линии горизонта, опаздывало. Эфиры проспали, не позаботившись о простых людях, которые с рассветом начинали работы на полях. Или архонты просто снова захотели посмеяться над ним, жалким и продрогшим в собственной кровати. *** Глаза оглядывались жадно и быстро. Их искренний интерес цеплялся за любую мелочь и покидал неохотно. Только рассмотрев предмет своего нездорового интереса, Чжун Ли успокаивался, и его взгляд тут же начинал поиски нового-нового-нового. Это мог быть орнамент на платье девушки, пристальное внимание к которому крайне смущало хозяйку. Такие красавицы, заметившие на себе заинтересованный взгляд Чжун Ли, тут же подрывались поправлять одежду и прическу. А ему это все было равно и неинтересно, его занимали только детали, столь малозначные для остальных, обычных людей. Насытив свой интерес орнаментом, он разглядывал ожерелье на шее второй девушки; насмотревшись и на него, переходил к потертым рукавам рубашки рабочего мужчины. Чжун Ли не различал предметы на красивые и некрасивые — ему все это было нужно, даже необходимо. Ему приходилось сидеть за столом «Трех чашек» на веранде, заказав для приличия чайник жасминового чая, поодаль от прочих гостей. Неутолимому, голодному интересу Чжун Ли таким образом стала открыта целая торговая площадь со всеми ее великолепными сокровищами: тучный юноша продавал булыжники, а под прилавком прятал самоцветы. Увидев такое, Чжун Ли усмехнулся находчивости продавца — технически все товары были в надлежащем для торговли месте, просто неудачно разложены. Среди булыжников, кроме того, были запрятаны и хорошие камни, правда, покрытые пылью и грязью. Чжун Ли предположил, что такая мера была предпринята для подстраховки, для видимой чистоты бизнеса. Рядом с крикливым пройдохой торговала старая женщина, и товары ее были весьма изысканны. Чжун Ли остановил на них свой взгляд и с удивительно большого расстояния смог разглядеть каждый штрих любовной отделки на изделиях ручной работы. Даже глупцу было ясно, что бабушка обожала свое рукоделие и вкладывала в него и душу, и старание, и многолетний опыт. А дети, зная добрый нрав торговки и ее искреннее отношение к труду, толпились около нее и висели на платьях своих матерей, стараясь выпросить новую игрушку, изготовленную руками этой бабушки. Чжун Ли находил бы это очаровательным, если бы ему не было все равно на эту порядочную старушку, он едва ли взглянул на ее лицо. Гляделки с целой площадью продолжались, пока чай окончательно не остыл. Чашка тоже замерзла, пар с носика чайника идти совсем перестал. В любой иной ситуации Чжун Ли бы пожурил самого себя за рассеянность и оставил бы деньги за предоставленное угощение, посчитав себя выше остывшего чая. Но в этот раз что-то (или кто-то) был другим. Чжун Ли, не озаботившись громкостью своих действий, громыхая и стуча кончиком носика о края чашки, выпил все до капли. Ему даже не хотелось чаю, а уж тем более холодного, но тем не менее он осушил весь чайник в несколько присестов. Оставлять купленное просто так ему не то что претило — он не мог этого допустить и был готов, как оказалось, даже лопнуть, чтобы этого не допустить. Пара золотых монет грузно упала на стол. Он поплелся прочь с веранды, но его окликнул тучный парень: — Уважаемый господин! Испытайте удачу! Чжун Ли облизнул губы, на котором еще чувствовался проклятый чай. — Ну как же тут не поучаствовать. Ваш живой энтузиазм… Позволите? Мне нужно угадать, в каком самородке таится сокровище? — Именно так, господин. Можете брать экземпляры в руки, вертеть как угодно, рассматривать. В общем, они — ваши покорные слуги, полностью в вашем распоряжении. Неприглядные булыжники как будто с жалостью поблескивали натертыми боками, из последних сил завлекая зевак и глупцов. Чжун Ли незаметно для самого продавца смерил его презрительным взглядом. Ему было противно, потому что этот мошенник совсем не боялся его профессионализма. Он угодливо и услужливо улыбался, чуть что готовый поднести клиенту камешек. Он играл с Чжун Ли, сам не зная, кого пригласил к своим жалким рудам. Чжун Ли не захотел оставлять его, праздного и преисполненного гордыни, без небольшого урока. Прилавок стоял ущербный, недостойный Моракса, поэтому пришлось лишь изобразить небывалый интерес и усердие в разгадывании идиотской загадки. Руды все были пустые, Чжун Ли не знал это, а чувствовал. Камни откликались на его зов, и от этого ему стало еще обиднее. Пустышку выдавали за сокровище. Моракс сделал крохотное, почти незаметное движение пальцем, и один булыжник, будто бы подброшенный, упал с прилавка и укатился в его внутренний уголок. Именно так, как следовало. — Позвольте! Сейчас я вам его подниму и протру! — тучный продавец кинулся к камню, как ужаленный, в страхе быть пойманным на обмане. Чжун Ли рукой подал ему знак оставаться на месте. — Ну что вы! Я неосторожно сдвинул его, — честно сказал он, но мужчина его не понял. — Мне теперь и поднимать. Тем более, я ближе, а пыль меня не пугает. Продавец попытался еще настоять на своем, но Чжун Ли, даже не слушая его, полез доставать брошенный булыжник. Ткань, какой был застлан прилавок, он как бы случайно отодвинул — лишь для того, чтобы добраться до пропажи. Под ней, как и ожидалось, прятались самоцветные камни. Неполированные, где-то треснувшие, но искусный ювелир еще мог их спасти. Чжун Ли застыл, рассматривая их, и почувствовал две невообразимые вещи где-то в животе: превосходство и страх другого человека. — Позвольте, а что это? — он постарался, чтобы придать голосу искреннее удивление. — Это… Это прочие экземпляры, на другой день, чтобы сменять, понимаете? Нечего на них смотреть, они еще не готовы к нашей игре, — продавец терялся. Практически тонул. — Они не готовы, потому что вы еще не опустошили их и не забрали драгоценности? Я прав? — выпрямившись, Чжун Ли смог наконец посмотреть на продавца так, как тот заслуживал: взгляд золотых глаз жег нечестного, кусал его, ставил на нем клеймо. — Господин, давайте так: вы просто согласитесь со мной, что вышло некоторое недоразумение, а я дам вам пару камешков и еще немного моры, потому что вы сегодня определенно победили, — мужчина наклонился, чтобы его не услышали. Чжун Ли не смог скрыть улыбки. — Я согласен, — не раздумывая сказал он. Искренняя радость в глазах мошенника позабавила его. Удивительно было, что даже лживые люди могли наслаждаться счастьем секунды облегчения. Чжун Ли получил на руки два необработанных топаза и небольшой мешочек моры. Кроме того, мошеннику хватило наглости на всю площадь объявить его победителем и уважаемым знатоком камней. Моракс усмехнулся, спрятал добытые сокровища по карманам и двинулся в сторону порта. Мора так приятно позвенивала, а камешки так льстиво отяжеляли фрак, что Чжун Ли, выдохнув, только похвалил себя за сообразительность. Двух зайцев — одной проделкой. Потом обязательно стоило рассказать о проделках этого недотепы Яньфэй. У его ног шныряла ребятня. У прилавка с игрушками бабушки Шэнь они совсем не давали проходу. В праздный час, когда их родители делали взрослые покупки в прочих павильонах и палатках, непоседы присматривали себе что-нибудь, на что можно было уговорить купить. Бабушка Шэнь не могла похвастаться физической ловкостью или быстротой реакции, потому что пребывала уже в достаточно почтенном возрасте, и все дети понимали это, поэтому не ломились у скромного столика с разложенными поделками. Чжун Ли заинтересовало это зрелище во второй раз, и он остановился неподалеку, притворившись, будто рассматривает морские красоты. На самом деле он выжидал подходящего момента, а в его голове уже созрело гадкое желание обмануть. Обладать. Когда ребятня немного поутихла и все разбрелись со своими семьями, Чжун Ли сделал первый шаг к бабушке. Ни капли не устыдившись своих ужасных намерений, он сделал еще шаг, еще и еще, пока не подошел к ее прилавку вплотную и не одарил ее милой, добродушной улыбкой. — Здравствуйте, уважаемая госпожа, — начал он издалека с конкретной, назначенной для себя целью. — Не могу не обратить внимание на ваше великолепие… Бабушка не сразу нашлась с ответом, изрядно смутилась, и это даже несмотря на ежедневную хвальбу и положительные отзывы клиентов! Простота этой женщины поражала умы родителей, поэтому дети так любили ее саму и ее игрушки. Чжун Ли разглядел эту искорку в ее скромной улыбке, в ее руках, привыкшим к труду и рукоделию. Но его совесть молчала. — Какая прелесть, — мужской голос потеплел и сделался почти ласковым. — Знаете, я совсем не общаюсь с детьми, однако ж очень мне хочется что-то из ваших сокровищ взять с собой. Вы понимаете, наверное? — Как же, милый, как же! У меня много разной всячины есть, и для детей, и для взрослых. — Для взрослых? — Чжун Ли оторвал взгляд от товара и посмотрел на бабушку, а она нашла его немного растерянный взгляд очаровательным. — Да, вы можете, например, запустить воздушного змея один или вместе с кем-то. С вашим любимым человеком, например. Пусть с первого взгляда это детская забава, на деле даже взрослым это нравится, поверьте мне, — ее тон не мог не заставить ей поверить. Бабушка Шэнь говорила с такой честностью, что могла бы растрогать любого человека, какого встречала. Жаль, что в этот раз ей не повезло встретить бога. — Тогда решено, — подытожил Чжун Ли. — Я возьму воздушного змея. Которого порекомендуете? — Если хотите купить его для кого-то особенного, то возьмите красный, с вот этой отделкой. Видите орнамент на лицевой части? Орнамент действительно впечатлял — на насыщенно-красной тонкой бумаге отчетливо сияли золотые чешуйки. Чжун Ли осторожно прикоснулся к ним пальцами, делая вид, будто восхищен мастерством госпожи Шэнь. В нем бурлило непосильное желание надавить на бумагу чуть сильнее допустимого, разорвать чешуйки, разорвать кроваво-красный цвет. И дело было даже не в том, что змей ему не понравился — даже с разумом, замутненным грязными, порочными мыслями об обмане и наживе, он понимал, что талант в сотворенной игрушке, несомненно, был. Бабушка и правда рукоделила от души. Однако этот неоспоримый факт никак не мог повлиять на Чжун Ли или тронуть его сердце. — Отлично, я возьму. — Пожалуйста, — бабушка потянулась, чтобы осторожно собрать и упаковать змея. — С вас тысяча моры, милый. Рука Чжун Ли характерно, как и следовало ожидать, потянулась к карману с приобретенной морой. Мешочек так хорошо помещался в кармане, что становилось жалко его вынимать и потрошить. Госпожа Шэнь метаний Чжун Ли не заметила, и это сыграло для его спектакля решающую роль. — А будет ли у вас сдача с крупных номиналов? С двух тысяч? Иначе ровно я заплатить не смогу. — Найду, голубчик. Будет сдача, будет-будет… — торговка всецело была поглощена процессом упаковки, словно для нее это стало прощанием с ребенком. Может, и правда она считала свои игрушки собственными детьми, поэтому и любила так свое ремесло. Чжун Ли мог бы ее спросить, но не стал. Он только убрал руку от кармана и стал ждать, пока его покупку подготовят. Когда же все было упаковано, бабушка гордо протянула ему увесистый сверток, полагая, что потом он сам должен разобраться, как развернуть змея и наладить на полет. — Ой, а вы ведь подали мне ваши деньги? — Конечно, госпожа. Две тысячи, как и обещал. — Что-то совсем я рассеянная стала… Все из виду теряю. Вот, держите вашу тысячу, пожалуйста. Спасибо вам за проявленный интерес. Пусть Властелин камня вам всячески благоволит в ваших начинаниях! — Спасибо, госпожа. Хорошей торговли. И он ушел. В его кармане из ниоткуда прибавилась тысяча моры, а в руках образовался совершенно не нужный ему змей. Чжун Ли довольно долго шагал с этой бесполезной игрушкой в сторону похоронного бюро, почти не обращая на нее внимания, а потом разозлился, что она мешается ему, и решил рассмотреть прежде, чем сломать. На его лице не дрогнул ни единая мышца за все то время, что он разыгрывал спектакль перед мошенником и доброй старушкой, не считая притворных улыбок и сдержанных зловредных смешков. Он оставался спокойным, как холодное, безразличное к судьбам людей море, как каменный оплот скалы. Казалось, что его тонко чувствующее сердце пропало из его груди, освободило уйму места. И действительно, где-то с левой стороны груди у него ужасно ныло с самого мгновения, когда он открыл свои золотые, сверкающие глаза. Боль требовала к себе внимания, и игра с доверчивыми смертными смогла лишь ненадолго заглушить ее. Улыбка бабушки, не подозревающей об обмане, и улыбка недотепы, которого поймали с поличным… Этого всего не было достаточно. Более того, совершенное вдруг разозлило Моракса, и волна жгучей злобы обожгла то чувствительное место, где должно было быть средоточие его чувств и эмоций. По оголенному нерву прошелся разряд, который обычный человек вряд ли выдержал. Почему-то Чжун Ли должен был прятаться в собственном городе, скрываться и врать, платить за возможность вытянуть из кучки булыжников точно такой же булыжник или за простого воздушного змея. Он даже не сразу это осознал — набедокурив, как мелкий воришка, он разлюбил свои проделки в одночасье, а в своей голове виноватыми сделал окружающих. К такому поведению были склонны люди, но более всего — боги, у которых энтропия пожрала здравый разум. Чжун Ли усмехнулся своим мыслям, одной рукой поддерживая раздражающую игрушку, свободной рукой провел по собственной груди, именно там, где должно было биться его новое человеческое сердце. То самое сердце, которое металось и замирало, стоило Чжун Ли подумать о завораживающе красивом лекаре, о его сильных, красивых и манящих руках, о его свежем и вкусном запахе. То самое сердце, что билось криком в висках, когда Чжун Ли удалось наконец поцеловать этого человека. Пришлось оторвать взгляд от воздушного змея и присесть на ближайшую скамью. Водоворот эмоций, несравнимых с восторгом или восхищением, захлестнул Моракса и его пустоту вместо сердца. Бай Чжу. Вот, где крылась разгадка. Бай Чжу был ответом ко всем вопросам и дилеммам, он оказался панацеей, по крайней мере, Чжун Ли так показалось. Целый город, полный лживых и честных людей, в его сознании сузился до крошечной точки. Сузился в буквальном смысле — всех остальных жителей не стало, смело огромной волной, раздавило каменными копьями. Люди стали паразитами, это было предельно ясно. В прошлом смертные были набожнее, скромнее и в целом лучше. Их дары, не стесненные даже малым достатком, являлись показателем, даже эталоном стоящего подношения. Жители новорожденной гавани вставали на колени, кланялись и молили бога, ползущего по облакам и дышащего молнией, чтобы урожай собрали добротный, чтобы девушка разродилась без сложностей, чтобы потерянная овца вернулась домой. Теперь же некоторые посчитали себя выше веры и не имели дома даже маленького алтаря для воскуривания благовонных палочек, неуважительно относились к внятным просьбам Ху Тао, касаемых границы миров, и, самое главное, как будто ждали смерти своего архонта. Им хотелось стать независимыми. Чжун Ли разгадал их замысел. Открытие привело его в ужас. Сердце — или его острые осколки, Чжун Ли так и не догадался — заныло сильнее. О, так народ хотел его предать! А Бай Чжу, его любимое новообретенное сокровище, было среди этой толпы чумазой возгордившейся челяди! Разумеется, ему стало дурно от таких выводов. Змей под рукой стал раздражать еще больше, только выкинуть его не хватило то ли духу, то ли моральных сил — ведь были произведены действия, были натянуты фальшивые улыбки и сказаны приторно-милые слова, чтобы его заполучить. Вещица была презанятная, справедливо оцененная Мораксом как «неплохая». Не более. Вдали, у кромки горизонта, виднелись мачты торговых кораблей. Гавань цвела в самый разгар жаркого дня, раскаленный добела диск неизменно висел над городом. Чжун Ли смотрел прямо на сияющее солнце, а его глаза могли бы соревноваться с небесными светилами разных порядков в яркости и ослепительности — так сверкали разве что монеты моры на глазах покойников в темном полумраке склепов. Увидь его горожане, предостерегли бы, что нельзя смотреть на солнце простому человеку, ведь можно повредить зрение. Как хорошо, что ему, богу, не встретились возгордившиеся люди со своими советами. Пустота занимала все больше места в груди Моракса, и это стало слишком ощутимо, чтобы игнорировать. Он поднялся со скамьи, справедливо рассудив, что нужно снова притвориться человечком. К кому идут человечки, когда у них что-то болит? Чжун Ли свел губы и облизнул их, наслаждаясь ответом. К лекарю.