Дракон

Гавань притворялась, будто все нормально. С самого раннего утра миллелиты были на ногах, сами не свои от ужаса, который довелось встретить их маленькой обители в укрытии моря. Еще не рассвело, когда патрульный Ван Цин созвал сослуживцев, безумный, с горящими от нервного потрясения глазами. Солдаты проследовали к хижине Бубу, спрашивая друг друга «да что там может быть такого?» с легким, наивным пренебрежением, но застыли, стоило только увидеть обезображенное нечто на земле. Несколько мгновений понадобилась военным мужам, чтобы взять себя в руки и уложить в голове увиденное. Не сразу правда поддалась их мыслительным манипуляциям, но, водрузившись на свое место в их мозгах, поразила: вон там, в темноте, раскромсанное — ведь это было человеком?.. Ван Цин, посмотрев, как товарищи оцепенели, ощутил еще больший ужас. Ему, семнадцатилетнему юноше, пришлось закрыть рукой рот, чтобы не выдать мирно спящему населению ужасной тайны, которая объявилась ночью и оставила страшные улики. Они позвали еще подкрепление, дезориентированные напрочь, потому как очевидное объявилось пред ними сразу, как они узрели жуткую картину. Это было совершено не человеческой рукой. Это поняли все, кто прибыл с ними потом. Останки, разорванное тело вперемешку с тряпьем, как из давящей машины, все равно что пюре с редкими цельными кусками, погрузили в мешок, как пропавшие, тронутые гнильцой вырезки свинины. Оно воняло кровью. — Безумие, безумие, полнейшее безумие, — вторили и бормотали миллелиты, — Моракс святейший, защити нас, Моракс… Мешок пропитался чем-то влажным, притащили еще один, а меж тем рассвет стремился изобличить случившееся. Ремесленники уже поднимались с постелей, чтобы отворить лавки и привести в порядок рабочие места, грудные дети начинали плакать. Солдаты таки совладали с неузнанными останками и скрылись с площадки. Через час граждане, которым повезло не столкнуться с пренеприятнейшими находками, все же ощутили, что ночью приключилось что-то странное и, скорее всего, нехорошее. Милеллиты рыскали у хижины Бубу, оглядели аптеку и всю прилегающую к ней территорию, оцепили пространство и стояли молчаливые, практически обросшие камнем. Сколь не расспрашивали их, они не отвечали. Гласность пресекалась любым способом, было ли то бесстыдной угрозой и нервным движением копья в сторону любопытного пройдохи или же равнодушным взглядом сквозь обеспокоенную женщину. Ко всем милеллиты оставались натужно равнодушны. Так они скрывали свое напряжение, чтобы не передать импульс по городу. Ведь подобное и происходит от искры — не успеешь оглянуться, как у прибрежных скал останется пепелище. Бай Чжу обнаружили позже, словно он скрывался. Изможденный трудными родами, затянувшимися на долгие ночные часы, он отдыхал у госпожи Ма, супруг которой настоял на этом. Господин Ма посчитал своими долгом и непрекословной обязанностью обеспечить отдых лекарю, который помог его жене и дочери выжить, чтобы обрести друг друга. Ночлег устроили на приличной тахте, и она даже достаточно напоминала кровать, но Бай Чжу так или иначе не требовал много места. Чтобы дремать, он устраивался клубком, как змея, обнимал себя за ноги. И спал он очень чутко, готовый подорваться к новорожденной девочке. И пусть его долго пришлось уговаривать принять любезность, Чан Шэн встала на сторону господина Ма, сказав, что от часа отдыха ничего плохого не случилось. Когда небо начало светлеть, Бай Чжу забылся, уткнувшись в краешек накидки. В то же время господин Ма стал хлопотать о порядке. Он старался двигаться бесшумно, наловчившись быть неприметным, чтобы не разбудить ни жену, ни лекаря. Дома и правда царил кавардак, опрокинутый табурет был самой малой странностью в их с женой новой семейной идиллии. От волнения голова мужчины все еще кружилась. Какое счастье! Малышка, как сказал господин Бай Чжу, родилась здоровая и крепенькая! Слава Мораксу! Уж как он ждал свою дочь, как он оберегал свою жену… И теперь он был готов оберегать их обеих от злоключений судьбы. Витая в облаках от потрясений и радостей, господин Ма вышел из дома, чтобы вылить кровавую воду и выбросить полотенца, которые уже не отстирать. Стоило ему лишь вылить первый из двух тазов в землю, как миллелиты взбесились; будто голодные звери, они подлетели к нему в составе трех человек, вооруженные копьями и дополнительными кинжалами, мужчина и рта раскрыть не успел, как стали досматривать его личные вещи. Множество окровавленных полотенец и вовсе их будто разозлило. Они стали порываться его увести без суда и следствия, но Ма, ставший уклоняться от задержания, вскричал: — Да что ж вы творите? У меня жена родила только что! — он знал, как и все знают, что противиться властям не стоит, но его справедливая ярость задействовала раньше, чем он подобрал слова для дипломатичных переговоров. Он вырвал руку из хватки солдата и застыл на месте, всем видом показывая, что он не сдвинется. — Жена, говоришь? Где? — Да, помнится, вы на сносях тут бегали. Хвались наследником! Они намерены были проверить алиби, готовые кинуться на запах крови, словно голодные звери. Их копья опасно сверкали, но Ма выпросил их опустить оружие, вводя в дом. На кровати спала девушка, бледная после пережитого, с бескровными губами. Она дышала, а наведенный порядок скрашивал неловкость, с которой господину Ма пришлось бы дополнительно столкнуться. Подле нее лежал крошечный младенец, до того умилительный, что в комнате воцарилась тишина, и это несмотря на ораву мужчин! Миллелиты почувствовали себя сконфуженно, бросили краткое «звиняй» и поздравили с дочкой. Ма великодушно готов был простить их, в честь такой-то радости, однако взгляд солдата, который собирался его увести, вдруг зацепился за тахту в углу комнаты, с которой на солдат смотрел встревоженный Бай Чжу. Его разбудили шумом и разговорами, а его змеиное зрение враз определило, что внезапные гости на взводе. Солдаты вцепились в него, но с большой тактичностью, и увели уговорами, а не угрозами оружием. Господин Ма остался обескуражен, но лекарь отказался уходить, пока не осмотрел ребенка и матерь и не заверил, что все хорошо. Сказал, если что случится, нужно позвать повитуху. Нетерпеливые солдаты вмешались в разговор, спросили, почему сам лекарь принимал роды — Бай Чжу посмотрел на них, ничего не ответив, а вот Ма готов был лезть в драку и отстоять свое жилище наконец. Шумная компания ушла прежде, чем Ма натворил бед. Его заботам остались жена и дочь. Пока шли, Бай Чжу допытывался у миллелитов, какая такая срочность могла их растревожить до такой степени, а они наперебой расспрашивали его, не ранен ли он, не увели ли его силком. Тогда Чан Шэн, которую покачивало на плечах от быстрой ходьбы лекаря, не выдержала: — Да что вы, в с-с-самом-то деле? Кто его мог увес-сти? Рож-женица? — шипела она, точно взъелась. Солдаты не сочли нужным ей ответить, но обращались к Бай Чжу. — Нам нужна ваша помощь, только вы сможете определить, что пропало из вашей аптеки, — сказал один из солдат, и на него тотчас обрушились неодобрительные взгляды товарищей. Нельзя о таком говорить вслух, посреди дороги! — Что пропало из аптеки? О чем вы? Солдаты сказали «на месте объясним» и больше не намеревались вести беседы. Бай Чжу ощущал, как смутное беспокойство питало его склонность к перебиранию самых ужасных вариантов. Его рот едва не выдал изобличительного вопроса, он так хотел спросить, все ли хорошо с господином Чжун Ли, но вовремя прикусил себе язык и по-змеиному прошипел. Чан Шэн уловила в нем недоверие ко всему, что происходило со вчерашнего вечера, и перестала допытываться правды. Солдаты, как ей показалось, от этого немного расслабились. Она намеревалась изучить их вдоль и поперек, не сказав ни слова, ведь не просто так ей были дарованы прекрасные человеческие глаза! «На месте» творился кавардак: аптека была разгромлена, испещренная следами когтей. Прилавок опрокинули, занавеси порвали, и дергали, видно, с такой силой, что металлическое крепление накренилось, готовое поддаться силе. Что удивляло больше всего, так это нетронутые шкафчики, в которых хранились пронумерованные травы, некоторые специи, масла и благовония, словом, все, что составляло лекарский арсенал. Его рецепты, спрятанные в ящичках под прилавком, остались в порядке. Их не тревожили, не перетряхивали, Бай Чжу точно помнил порядок собственных ежедневников и устроенного порядка. В пристройке было заперто на ключ, и следов когтей не обнаружилось даже на двери с внешней стороны. У миллелитов создалось весьма безобидное впечатление, которым они поделились с обескураженным Бай Чжу: — Все это смахивает на больную зверушку, которой случайно попалась хижина «Бубу»… — теряясь в догадках и домыслах, промямлил солдат, но Бай Чжу не поверил его словам. Его смутно терзало сомнение и отчаянно мучил страх, о котором он не мог сказать никому, но Чан Шэн на его плечах обо всем догадалась. Она соскользнула на руку, по талии проползла вниз и быстро скрылась с глаз людей, которые не обратили на нее внимания. Бай Чжу быстро осмотрел внутреннее покалеченное убранство и вышел осмотреть прилежащую территорию, и здесь его сомнение укрепилось: огороженное место в подножии лестницы со внушительной выемкой, которую впору назвать трещиной, было окружено солдатами и натянутой тканью. Бай Чжу осведомился, что это такое, и ему ответили, что на этом месте нашли труп. Но врачу незачем было беспокоиться — у него же имелось алиби! Бай Чжу во мгновение сделалось дурно. Жара и духота, казалось, уже въевшиеся ему в плоть, обухом ударили его по голове, и он пошатнулся. Нервное беспокойство ему было несвойственно, он слыл стойким, спокойным человеком, да и сам себя таковым считал, пока не впустил в сердце живое существо. — Вам плохо? — грубо спрашивали наперебой миллелиты, Бай Чжу отдыхал на предложенном складном табурете в искусственно созданной тени. Сказывалось и отсутствие Чан Шэн — в животе, в самом брюшном сплетении, нещадно жгло. Поток духовной энергии подернулся, взгляд Бай Чжу стал неясным, и он мог лишь отмахиваться от предложенных рук и молиться Мораксу, чтобы Чан Шэн вернулась скорее с добрыми вестями. Вскоре подошел или, скорее, был приведен Гуй, который бросился на подмогу Бай Чжу, им обоим воспрещалось входить в пристройку. В общем, кроме того, общий настрой города, готового к новому дню, не изменился. Кроме, разве что, настроя Чжун Ли. За последние месяцы он не спал так сладко, так покойно и трезво, как спал в эту удивительную ночь. Проснувшись в своем доме, он позволил себе потянуться, по-детски и ребячески, признаться, что вылезать из кровати ему не хотелось. Но он был полон сил, и в его голове наконец было тихо и смиренно, и как человек порядочный он возблагодарил Бай Чжу и его умелые, прекрасные, сильные пальцы. Они сотворили воистину чудо. А его изумительные таблетки от головной боли? Да ее же будто и не бывало! Воистину он — врачеватель с даром, лучший на свете человек, бесподобной красоты мужчина… Чжун Ли невольно поднял глаза к потолку, в мыслях обращаясь к небу. Совершенно не помня прошлый вечер, как объясняя себе — от усталости, Чжун Ли посчитал необходимым составить план действий на день: явиться на работу, проведать Ху Тао и узнать, что именно требуется в бюро из актуальных нужд, может, потом он сможет прогуляться с ней, чтобы угодить ей, послушать ее новые соображения, облаченные в стихотворную форму, они могли бы перекусить вместе, и, возможно, позже он мог бы заглянуть в хижину «Бубу», чтобы выразить свою искреннюю благодарность Бай Чжу и его таланту к лекарскому мастерству, подарить ему чистейший из поцелуев, если он позволит… Мечты увели Чжун Ли так далеко, что он поймал себя на слабой улыбке. День обещал быть хорошим, наполненным радостными мелочами. С боевым настроем Чжун Ли, не придав должного значения плотному завтраку, вышел из дома на улицу. И его обуяла тревога, повисшая в воздухе. Миллелиты надеялись остаться незамеченными, однако же их возросшее количество, пусть и рассыпанное по гавани, все же напрягало жителей. Они не отвечали на вопросы и не были привычно улыбчивыми, растеряв все расположение к гражданским друзьям-товарищам. Внезапно начались усиленные проверки только что прибывших кораблей, и военной силе стало наплевать, сородич капитан или иноземец. Как сорвавшись с цепи, миллелиты заглядывали в лавки, ресторанчики, магазины, словно муравьи, у которых разворошили домик. Чжун Ли не остался без внимания, но обошлись с ним уважительнее, чем он ожидал от нервного солдата: поздоровались, спросили, не слышал ли господин досточтимый чего странного ночью и выразили натяжную, дежурную радость, услышав, что спал господин хорошо и без пробуждений. На том и отпустили. Конечно, Чжун Ли стал не единственным человеком, прошедшим завуалированный допрос в качестве свидетеля. Был бы он, как в молодости, причастен к делам власть имущих, он бы выследил преступника прежде самых отчаянных миллелитов и детективов, но теперь, когда его, консультанта по истории и прочим отвлеченным вопросам, эти дела не касаются, он должен был умерить свое любопытство. Люди грабили, воровали, выслеживали, убивали и умирали каждый день — то не было новостью. Войдя в бюро, Чжун Ли с неудовольствием отметил, что тревожное чувство его не покинуло — оно усилилось. Все неуловимой нитью тянулось к какому-то сокрытому нюансу, и подозревали о нем все, но ни единая душа не могла о нем рассказать. Чжун Ли прошел в зал для церемоний и осмотрел темную комнату. Силки непонимания его не оставляли. Если госпожа Ху пребывала в добром настроении, она зажигала дома и на работе разноцветные свечи причудливых форм, которые в свободное время изготовляла собственноручно. Она приносила елочки и цветочки, отлитые из зелёного пахучего воска, и дарила их Чжун Ли, Янь Фэй и Гань Юй, а потом интересовалась, понравился ли им запах. Словом, для нее это было важно. Теперь же в зале, где обычно мерцали язычки пламени и распространяли благовония самодельных свечей, было темно и тоскливо, а в самом средоточии той черноты сидела Ху Тао, о чем-то бормоча себе под нос. Ее лицо освещал ритуальный фонарик. Чтобы добиться темноты среди дня, ей пришлось закрыть ставни и прикрыть щели плотной тканью. Она сидела на полу, подстелив подушку под колени, и беспрестанно шептала, молитвы стали ее дыханием. На появление Чжун Ли, столь редкое в последние дни, она обратила внимание, но не подала виду, не решившись прерваться. Ее глаз бога искрил, выдавая ее нервное беспокойство, и Чжун Ли не посмел вмешаться в ритуал, даже если он имел личный характер. Пришлось покинуть зал, ожидать ее у дверей и прибирать вещи, которые Ху Тао оставила словно в спешке. Лоскутки, рассыпанные порошки для цветного пламени… О семеро, что она тут мастерила? Сумасбродство ее идей не могло не поразить воображение самого искушенного изобретателя Фонтейна, только что выпустившегося с любимого факультета с горящими глазами. Хотя бы не всколыхнуть, не задержать взгляд, не перехватить чье-нибудь внимание — нет, так Ху Тао не умела. Чжун Ли, закостенелая старая гора, и тот по своей воле оставался с нею из любопытства чисто человеческого, из любви к мыслям, которые она рождала. Однако в моменты, подобные сегодняшним, она напоминала, что она — не зверушка для восхищений, не куколка с известным имечком. В глазах, так похожих на детские, виднелись склоки призраков и духов. Одержимость, которой Ху Тао баловалась во время ритуалов, делала из нее настоящее потустороннее существо с мертвенно-бледными губами, а слова ее становились меланхоличными, полными нигилистического отчаяния. Так, наверное, она и решила, чтобы не превратиться в живого мертвеца, нужно любить жизнь… Двери зала отворились сами, Чжун Ли поставил на полочку оберег в виде железного дракона, отливающей нанесенной позолотой. Ху Тао выглядела обеспокоенной, видно было, что молитва не помогла ей разобраться с насущными вопросами. — Доброе утро, — сказала она, наконец, когда ее взгляд стал чистым, — я рада тебя видеть. Чжун Ли ответил тем же и тут же поразмыслил: таинственная история, совсем как из новеллы, пущенной в печать недавно, где главный герой просыпается в родном городе неузнанным, проявлялась в сегодняшних странностях. И Ху Тао с ее непонятным рвением пообщаться с кем-нибудь ушедшим являла собой крайнюю причастность к тому, что происходило. Проще говоря, Чжун Ли не смог держать более в узде свое любопытство, а потому домыслил то, что язык чесался спросить у прохожего торговца по пути. — Госпожа, позволите поинтересоваться, что произошло? Миллелиты сами не свои, всех подряд дергают, — начал было Чжун Ли, но Ху Тао вскинула палец, призывая к молчанию. — Не сейчас. Вместо праздных разговоров… О, ты прибрал? Хорошо, просто чудесно, — ее речь показалась Чжун Ли еще быстрее обычного, и сомкнул губы, наблюдая. Ху Тао осмотрела наведенный порядок. Ее взгляд то и дело обращался к главным дверям, становилось очевидным, что она кого-то ждала. Тогда Чжун Ли предпринял новую попытку разговорить ее: — К нам на сегодня кто-нибудь записан? — О да, — сказала она, как-то нервно дернулась, — Воля Небес Цисин. Чжун Ли, не говоря ни слова, распахнул глаза. — Что ей угодно?.. Ху Тао знала, что загнала себя в угол. Теперь она не могла не отвечать на вопросы, которые беспокоили ее и о которых она не хотела вспоминать за беседой со своим дорогим другом. Ее волей, пусть праздной и отчасти легкомысленной, было ненадолго позабыть о том, что Чжун Ли работал с ней вместе. — Слушай, Чжун Ли, — она начала и показалась такой серьезной, такой взрослой, что Чжун Ли всерьез обеспокоился, еще больше, чем от скорого визита госпожи Нин Гуан, — ночью убили человека. Нам его доставят через несколько дней для упокоения, но, Мораксом клянусь, там нечего упокоить. Она вертела кольца на пальцах, пытаясь притвориться, что это плевое дело, что это страшилка из соседнего государства, но этим всем и выдавала себя. — В каком смысле? — Говорят, что там все изуродовано до неузнаваемости, — выпалила она, страшась, — что-то разорвало человека прямо посреди города! Чжун Ли должен был что-то сказать, но не мог. — Это еще не все! Ты ведь не знаешь, что при этом бедолаге нашли потухший глаз бога! Ху Тао села в кресло для клиентов и стала подергивать ногой на весу, уперев взгляд в пол. Не выдержав, Чжун Ли положил руку ей на плечо. — Какой кошмар… Да, люди убивали и умирали, то было не новостью, а нормой жизни. Человечество не избавить от греховной тяги к самоистреблению, однако способы, которые люди выбирают, определяли в понимании богов фундаментальные вещи вроде добра и зла. Убить из любви — добро. Убить из гнева — зло. Убить и съесть себе подобного — мерзкая гадость, недостойная разумной формы жизни! — Тебе страшно? — Нет, — тут же отрезала Ху Тао, — я в ужасе. Неуместная улыбка озарила ее лицо. — Воля Небес встревожена. Она хотела, чтобы к ее прибытию я отыскала духа убитого, но у меня не получается. Ха-ха! Никто ничего не знает! На той стороне — тишина, в кои-то веки! Ху Тао заунывно захихикала. Чжун Ли присел напротив нее, ставши консультантом для ее расстроенной души. Он долго смотрел на нее, не находя слов, и его голова пыталась поскорее придумать, что сказать в утешение, хотя еще не уложила последние новости. Как ни странно, при этом нигде в темечке, нигде в затылке у него не болело — Чжун Ли оставался бодр и здоров, только поражен. Он вгляделся в окно, где сновали люди, где стояла жара, где его город, взлелеянный им, вскормленный его твердой рукой… Нет-нет! Там была гавань, в которой он жил! Там, за занавесями, за прикрытыми ставнями, голосили торговцы, напуганные единым порывом всеобщего беспокойства, но продолжавшие снабжать людей изысканными безделушками и продуктами первой необходимости. Там поутих детский смех — сегодня родители не всех отпустили поиграть на улице… — Печати не сработали, призыв не сработал… — проговорила Ху Тао. И Чжун Ли приблизился к ней, изливаясь сочувствием, чтобы погладить по голове. Ху Тао застыла. — Нет ничего, что было бы нам с тобой не под силу, — сказал Чжун Ли, слегка улыбнувшись, — не тревожься, не береди душу. Мы справимся. Он меньше всего на свете хотел увидеть ее лицо, обезображенное страхом. Ху Тао не плакала, не рыдала, не металась по комнате в беспамятной опаске, не кричала и, что самое безжалостное, не звала на помощь. — Хорошо, — коротко кивнула она, и Чжун Ли нашел мгновение, чтобы убрать ладонь с ее головы и не сделать свой добрый жест нарушением субординации. Хотелось расспросить ее обо всем, что касалось преступления, но Чжун Ли не решался вновь удручать только что успокоившуюся девушку. Ху Тао поднялась на ноги и даже предупредила, что скоро вернется, вместо того, чтобы молча уйти приводить себя в порядок. Чжун Ли ждал ее и отрешенно пялился в окно. Миллелитов стало меньше, все они куда-то стеклись, и мысли навели Чжун Ли на вопрос о месте преступления… Очевидно, это было где-то внутри города, раз все переполошились… Чжун Ли стало интересно, не беспокоится ли сейчас Бай Чжу? Не призвал ли долг профессии иметь дело с останками убитого?.. Всякие раздумья, всякие размышления Чжун Ли так или иначе сводились к фигуре Бай Чжу, к этому кроткому в своих желаниях существу, к его сильному сердцу, противостоящему всевозможным недугам. Желая облегчить бытность Бай Чжу, Чжун Ли зациклился одним рассуждением: скорее увидеть Бай Чжу, поддержать его в случае, если внутри него засел страх перед неизвестным. Ху Тао быстро возвратилась, стала разбирать сооружения на окнах в зале церемоний. Ей нужно было занять руки, чтобы утихомирить голову, и Чжун Ли, лишь спросив про время, начал приготовления к приходу Воли Небес, ему не хотелось ударить в грязь лицом. Поговаривали, что госпожа Нин Гуан давненько не появлялась в городе, целых две недели она не выступала с публичным обращением, не устраивала роскошных торжеств, но обрывки ее бумаг, похожие на снег, исправно сыпались из Нефритового дворца, а важные слова передавались прочими сотрудниками Цисин. Все это не волновало кого-то, кто витал мыслями об одном и том же человеке в продолжение уже нескольких недель. С замечанием Ху Тао пришлось поправить собственную прическу, рассмотреть себя в зеркале, подтянуть галстук. Вскоре вошла она, госпожа Нин Гуан, однако, лишенная своей прославленной торжественной красоты: закутавшись в непримечательное платье, как в плащ, она не потеряла грации. С ней пришел сопровождающий миллелит, который остался у входа. Нин Гуан уж точно могла за себя постоять, а предосторожность никогда не повредит. Ей предложили почетное место для посетителей, чай, и она согласилась, следуя этикету, но губами к чашке ни разу не прикоснулась. Ее контроль мимики и взгляда был идеально выверен: Нин Гуан вошла, точно хозяйка, и расположилась, как владелица. Она не осматривалась, не задавала вопросов об интерьере, чтобы завести беседу — ее слова были прицельны и выверены. Каждая секунда ее времени оказывалась золотой песчинкой в неумолимом денежном потоке. — Итак, госпожа Ху, я полагаю, вы добились успехов в том, чтобы исполнить мою просьбу, — голос Нин Гуан не дрожал, не хрипел, но Чжун Ли усмотрел в одном только ее пребывании в бюро Ваншэн мнительность и мандраж. Воля Небес была безусловно непоколебимой, но играла известными картами. — К сожалению, выяснилось, что на ваш заказ понадобится больше времени, — ответила Ху Тао, и Чжун Ли ею гордился. — Вот как… Озадаченность Нин Гуан не причинила атмосфере беседы обоюдную неприязнь. Даже огорчалась она лестно. Природное очарование, вскормленное искусственной роскошью и возросшее благодаря успеху ее неутомимых идей, расположило бы и небо, чтобы Нин Гуан не задирала голову и не смотрела снизу вверх. — Я бы, разумеется, не хотела обременять вас подробностями этого ужасного… инцидента, — казалось, что она была уверена в единой версии произошедшего, которую не могла открыть, и Чжун Ли это уловил, — однако же я ценю взаимную откровенность, когда дело касается сплоченности. Показания духа могли бы нам непомерно пригодиться, ведь, честно говоря, миллелиты не до конца понимают, что нужно искать. И личность убитого, к сожалению, до сих пор не установлена. Чжун Ли враз понял, что Воля Небес скрыла от них, но решил выудить из нее побольше доказательств для своего личного удовлетворения. — Мы прекрасно понимаем это, госпожа, — вмешался он, подхватив разговор заместо Ху Тао, — и наше бюро, вы знаете, всегда окажет вам поддержку всем, чем способно. Наше мастерство неоспоримо, и сейчас я от лица Ваншэн заявляю: это не препятствие, а заминка. Всего лишь вопрос времени. Нин Гуан пришлось по душе сказанное. Она слабо улыбнулась, выразив почтение к заверениям от лица целого заведения. — Цисин и я лично рады получить союзников вашей квалификации. Опасность городу не угрожает, конечно же, и наши граждане могут спать спокойно. Но я бы хотела как можно скорее разобраться в этом странном деле. Не поймите меня неправильно, пожалуйста, это не праздное любопытство… Это, скорее, профессиональная заинтересованность. Чжун Ли не понравилось, что она говорила красивыми словами несвязные вещи, уводя свое истинное отношение и свои истинные сведения. В игре с ней он должен был стать проворным на обезьяний манер, чтобы не запутаться в расставленных ею сетях. — Уж кому, как не нам, страдать от профессиональной заинтересованности, — Чжун Ли пришлось согнать с их беседы похоронный тон, — но вы будьте спокойны. Мы отыщем виновника. Это был рисковый шаг, и Чжун Ли, зная, как сильно подставляет себя под удар, все равно это сделал: услышав это, Нин Гуан задержала взгляд, полный непроницаемого отчуждения, и попыталась прикрыться все той же учтивой улыбкой. Но ей подобное не помогло. Чжун Ли уже вцепился в нее клыками. Реакция ее тела, ее вдруг качнувшаяся в сторону голова и даже поглядывание на чай — все это было сильнее, чем слова. — Рано говорить о виновниках, господин Чжун Ли, ведь такое не мог сотворить человек. Чжун Ли ликовал, и ликование это тут же обернулось печалью. Он вынудил ее сказать то, чего Нин Гуан опасалась, избегая конкретных формулировок вроде «преступление», предполагающую преступника, и «кто», предполагающую конкретного гражданина. Конечно, Воля Небес не могла себе позволить уронить в сердце жителя Ли Юэ страх перед собратьями, неосторожную идею, будто в городе завелся убийца, расправляющийся с жертвами самым отвратительным образом. И все же отчего-то она знала, что это не больная зверина забрела из леса, чтобы полакомиться человечиной. Что-то мешало поверить ей в самый лучший исход. А покуда Воля Небес уверялась в низости злодеяния, совершенного накануне, Чжун Ли питался ее сомнениями. Значит, человек. — Вы правы, конечно же. Извините мне мое малодушие. В оправдание могу лишь сказать, что я поражен… Только и всего. Нин Гуан не заметила капкана, в который попалась, и объявила, что на заказ для ритуального бюро выделяет трое суток. Обращаясь к Ху Тао, она продолжала вкрадчиво повторять «вы ведь понимаете», и Ху Тао понимала лишь ограниченность своей свободы. Для нее распахнули двери, и Чжун Ли уже знал, что вернувшись в свои покои она непременно просмотрит списки обладателей глаз бога. Когда Воля Небес скрылась со своим сопроводителем, Ху Тао показала контракт, заключенный накануне, скрепленный подписями и печатями. Половина города передралась бы со второй половиной за возможность сделки с Нин Гуан, а она, госпожа загробья, выглядела подавленной и уязвленной. — Ничего, — увещевал Чжун Ли, — приступим сегодня же. Ху Тао покачала головой. — Ты лучший коллега, которого бы я только могла пожелать, но я должна справиться с этим сама, — уверенно возвестила Ху Тао, как будто желала убедить и что-то внутри себя, — на помощь я позову, если она будет нужна, а до тех пор… Чжун Ли догадывался, что она — оперившийся птенец, грезы которого сложены вокруг инициатив и свободы. Ху Тао заслуживала позволения, заслуживала разрешений на свои шалости, чтобы эти самые шалости могли вырасти в настоящие опыты с результатами или отсутствием результатов. В какой-то мере Чжун Ли мог считать ее ученой, прикоснувшейся к самой вершине чудесных законов мироустройства. И пусть этого было мало в сравнении с его жутко живучей натурой, стоило отметить, что большинство людей не задумывается о том, как бы отыскать эту самую вершину, не говоря уже о погружении. А Ху Тао, нет-нет, она пылала, она намеревалась объять сознанием все ей позволенное, а еще лучше — утроить это самое позволенное. Втройне — чтобы остальным неповадно было. — Нет причин, чтобы я тебя не послушал. Мы могли бы условиться на том, чтобы я заходил утром и вечером? — Похоже на опекунство, — сказала Ху Тао и припрыгнула от нетерпения взяться за эксперименты. — До тех пор — вот, держи список задач бюро на три дня. Не то чтобы Чжун Ли хотел отлынивать от работы, в делах, набросанных легкой рукой Ху Тао, значилась его рутина. И в той обыденности затесалось кое-что весьма интересное — осмотр останков. Разумеется, Чжун Ли и сам бы выказал желание самолично иметь дело с этой… оказией. Сложившиеся обстоятельства толкали его на вмешательство. — Слава Мораксу, если получится… Чжун Ли не стал делиться с начальницей догадками, которые вырвал из загребущих рук Воли Небес. Вместо обсуждений он помог ей добыть из недр бюро ингредиенты тех ритуальных шаманств, которые она хотела попробовать: иссушенные лепестки белой акации, заговоренный сахар, приманивающий духов, корешки валерианы, рисовое вино, обереги из персикового дерева… Что-то было на исходе, и пришлось выуживать из жалких остатков, ударять по деревянным мерным стаканам, чтобы согнать со стенок последние крохи. В этом упадке Чжун Ли почувствовал укол вины, чтобы этим не занимать голову Ху Тао, она сама уже полностью погрузилась в раздумья и задавала себе насущный вопрос: как исхитриться, чтобы потолковать с душой убитого? Ближе к шести часам вечера Ху Тао закрыла заведение, и Чжун Ли показалось, будто люди на улице этому обрадовались. Он истратил силу и бодрость, которыми благосклонно одарила его странная ночь, чтобы стать Ху Тао хорошим подспорьем. Докупив то, что требовалось безотлагательно, он лелеял две неотступные идеи; в его сердце цвело желание, мучительное и притягательное, скорее броситься в аптеку и даже не притворяться благоразумным человеком, лишь бы увидеть Бай Чжу; в мозгах же зрел неотвязный лейтмотив тезисов и рассуждений… Подробностей Чжун Ли никто не давал, понятное дело, рыскать наряду с миллелитами такому человеку, как он, несолидно… И никому ведь было не объяснить, какое живое участие он мог бы принять в расследовании. В таком злодействе Чжун Ли мог обвинить только бездну или демоническое нечто, припрятанное в недрах земли. Часто людям случалось находить в горах неприятные сюрпризы, которые они принимали за божьи дары и быстро сгорали, протянув руки и загадывая желания. Это было страшное зрелище. Для Чжун Ли показался выход, привычный для прежнего бытия, — обернуться кем-нибудь, поменять личину на подходящую, и через пару лет об этой истории сложилась бы презабавная легенда. Не такая кровавая, разумеется, как реальность сегодняшних ужасов. Чжун Ли подумал об этом — и тут же отринул то, что могло прийти в голову лишь Властелину камня. Коим, разумеется, он уже не являлся. Закат склонил город к сонливости. Усталость, дошедшая почти до конвульсионных припадков ярости среди миллелитов, взорвалась, и торговцы, как один, приняли решение пораньше закрыть лавочки и поспешить домой. Чжун Ли торопился. Ему не пришло в голову захватить по пути какой-нибудь вкусный гостинец для Цици, у него не дошли руки купить нефритовый амулет для Бай Чжу и наделить его капелькой оставшихся сил. Сбросив с себя роль консультанта похоронного бюро, он сделался человеком, самым настоящим человеком. Он стал подвластен страху за другого. А еще со всеми этим безобразиями, которые до сих пор отчасти могли и привидеться в страшном сне, Чжун Ли совершенно позабыл о голоде. Странно, но плошки риса хватило ему, а с утра он на ногах обошел порт в поисках необходимого для бюро. И сейчас, кроме тревоги за Бай Чжу, в животе молчало. И хорошо, подумал Чжун Ли. Хижина «Бубу» была окружена миллелитами, разбредающимися и вновь возвращавшимися, словно запутанными в лабиринте с неявной привязанностью к старту. Только тогда Чжун Ли догадался — место преступления возопило само о себе. Ван Цин (на вид — юноша, в речи — разбитое стекло) сказал, что лекарь не принимает, нужно обращаться к Гую. Чжун Ли хотел избежать подробностей, которыми характеризировались отношения с Бай Чжу, и тут как раз вовремя Чжун Ли за плащ потянули откуда-то снизу. Малышка Цици, которая, казалось, испытала радость и удовольствие от того, что увидела знакомое лицо, влекла его нагнуться. — Золотые глаза… Бай Чжу ждет вас. Ван Цин поделать ничего не смог, и ему пришлось пропустить Чжун Ли. В пристройке, покоящейся в темноте, стояли звуки оголтелой уборки прямо за стенкой. Чжун Ли успел осведомиться, какой страшный беспорядок обнаружили в аптеке утром. Дело для него становилось все более запутанным, но теперь потеряло ценность. Цици ушла, словно была дозорной, которой наказали дождаться определенного человека. Какого-то миллелита попросили ее сопроводить. Напоровшись на табурет, Чжун Ли цыкнул, и с кровати послышалось шуршание простыни. — Кто там? — тихо спросили из-под одеяла. — Это Чж-ж-жун Ли, — прошипели в ответ оттуда же. Лежавший тут же одернул одеяло. — Слава Мораксу! Слава семерым, ты цел… У Чжун Ли сжалось сердце. Пока Бай Чжу возился со светильником, он успел взять табурет и поставить его на место поближе к кровати. Бай Чжу в свете жалкого огрызка свечи, вставленного в подставку, выглядел бледным, как отброшенная кем-то тень. Лекарь лежал на спине, а на его животе покоилась змея, свернувшись клубком. — Что случилось? Ты ранен? Ты пострадал? Ты видел нападавшего? — градом посыпались вопросы Чжун Ли, но Бай Чжу лишь слабо расплылся. — Нервное потрясение, все в порядке, — его рука добралась до колена Чжун Ли и осталась там, — честно сказать, я перепугался из-за тебя… Вчера мы друг друга, верно, неправильно поняли… Чжун Ли не нужно было притворяться, что он не понимает. Он не понимал, но сердечно поддакнул, чтобы Бай Чжу не распалялся и поберег силы. Что-то внутри еще подсказало ему извиниться, и он, ведомый под натиском беспокойств, тут же исполнил приказание: — Извини, я был сам не свой, — сказал Чжун Ли не своими словами. И Бай Чжу, добрая душа, подарил ему прощение. Чан Шэн подняла голову и поздоровалась с гостем. Она не спала и не подслушивала, но объяснила, что оставить их наедине не может, вынужденная поддержать энергию ци Бай Чжу. — Думаю, мы мож-жем вам рас-сказать, — прошипела она, переглянувшись с Бай Чжу, а он выглядел гордым, наконец, успокоившимся, чувствуя, с каким жаром Чжун Ли сжимает его слабую ладонь, — наш-ш договор весьма необычен. От меня завис-сит в какой-то с-с-степени благосос-стояние вашего… возлюбленного. Чжун Ли не изменился в лице. И это так понравилось змее, что она могла бы улыбнуться. Чжун Ли окончательно укрепился в ее сердечке в образе достойного избранника. Твердый, смелый, терпеливый — все это так недоставало Бай Чжу в ком-то другом, похожем на него. — Вы связаны контрактом, госпожа? — Прош-шу вас! Без этих формальнос-стей! Будем с-с-с вами открыты друг другу. Ведь я позволяю вам видеть с-себя в таком неприглядном виде, возлеж-жу тут на ваш-шем избраннике! Для меня вы с-соглас-ны быть Чж-жун Ли, моим добрым другом? — Разумеется. — Благодарю. И вы правы — мы с Бай Чжу связаны кое-каким обещ-щанием. Ес-сли захотите узнать больш-ше — спросите его с-с-сами. Все это время, пока Чжун Ли говорил со змеей, он то и дело поглядывал на Бай Чжу, лицо которого озарилась настоящей, полноценной улыбкой, и его душа вознеслась к небесам от восторга. Видеть Бай Чжу в постели стало мучением, но его глаза, лучистые, его живость и его протянутая рука возродили в Чжун Ли силы и бодрость. — Я спрошу тебя обязательно, но потом, когда ты поправишься. Мой избранник… Бай Чжу хотел отвернуться, проскулив от неловкости, но не смог отвести взгляда от Чжун Ли, так он был очарователен, так мягок и безупречен. Его широкие плечи показались больше обычного, он весь стал каменной стеной, желавшей защищать. А его руки, о архонты, его руки ласкали пальцы Бай Чжу с прытью, торопливостью, в которой угадывалось накопившееся волнение. Еще присаживаясь, Чжун Ли снял перчатки, чтобы касаться кожи напрямую. Бай Чжу разрешил себе раствориться в дурмане, забыться в гармонии их воссоединения. — Мой избранник, — повторил Бай Чжу, и это вдохновило Чжун Ли настолько, что ему стало мало поглаживаний, он перешел к поцелуям: сначала его губы прикоснулись к тыльной стороне ладони лекаря, затем он прошелся по ногтям и исцеловал каждый палец, заверяя на каждом тихим шепотом о своей любви. Выглядело это прилично, однако ощущалось и отдавалось внутри с необычайной интимностью. Бай Чжу смог повлечь к себе поближе и поцеловать в лоб и в щеку. Им не хотелось смущать Чан Шэн, вынужденную оставаться на месте, но потребность в близости была сильнее. — Извини, Чан Шэн, — строя из себя порядочного человека, сказал Чжун Ли, смакуя на губах слова нежности. — Не стоит, обласкай его всего. — Чан Шэн! — возмутился Бай Чжу, но она только отвернулась и сползла под бок. — Но если тебе стало хуже, получается, что вам пришлось разлучиться? — Она проведала тебя для меня, — объяснил Бай Чжу, и Чжун Ли окончательно растрогался. Его возлюбленный мужчина, обессиленный недугом, предпринял попытку еще раз подняться и поцеловать Чжун Ли, и попытка эта увенчалась успехом. Бай Чжу жадно вжимался в губы Чжун Ли, обездвиженный, изнемогал уже от обходительности касаний к своим рукам. Одна деталь, которую Бай Чжу не хотел замечать, вдруг защекотала ему мозги настойчивее — запах Чжун Ли разнился со вчерашним. И нет, это пахла не одежда, пропитанная разными парфюмами, по-другому пахла его кожа. Вчера, в пылу настойчивых приставаний, он являл собой чуть ли не запах пороха, разбившего скалу, а теперь он был самым нежным цветком, только из плоти и крови. Змеиное чутье не могло Бай Чжу просто обмануть. Он прервал поцелуй и вгляделся в зрачки Чжун Ли, но ничего предосудительного там не нашел. И слава Мораксу, что не нашел. Больше всего ему хотелось ласкаться.