Дракон

В двери предупредительно постучали. — О, кажется, все всё понимают, — весело пробормотал Бай Чжу, смакуя долгие, мокрые поцелуи на своих влажных губах. Чжун Ли заразился его мягкой, притягательной улыбкой. Внутри и снаружи он ощущал себя донельзя мягким — таким, каким он не был и в помине, ни на заре мироздания, ни в самые древние года человечества. Внутри него если и клокотало море, то это было море без берегов… В дверь постучали еще раз, с большим напором. Показалось или нет, но скользнула тень, словно к ним хотели зайти и передумали. Их торопили, но их руки, сплетенные в тесноте, не могли разлучиться друг с другом. — Хотел бы я остаться с тобой, — быстро прошептал Чжун Ли, — как я могу помочь? — Приходи завтра, как только сможешь, — попросил Бай Чжу. — Рядом с тобой мне лучше. Чан Шэн не стала язвить, потому как это было чистой правдой. С приходом Чжун Ли энергия внутри этого нерадивого, безалаберного лекаря, бесспорно, утихомирилась, перестала биться в неистовом хаосе, осела, пыталась найти порядок. Люди, кажется, дали этому название… «Облегчить сердце»? — Тебе пора, — понимая, что это кому-нибудь все же необходимо озвучить, Бай Чжу решился взять на себя непосильное бремя разлучителя. — Я приду завтра утром, — пообещал Чжун Ли и поцеловал руку лекарю еще несколько раз. Его ласки размазались по тыльной стороне ладони. — Я люблю тебя. Бай Чжу как-то странно встряхнули эти слова, как-то слишком гулко отозвались во всем его существе, но виду он не подал, только притянул Чжун Ли, поднял голову и прикоснулся губами к его лицу, чтобы тут же его оттолкнуть. У дверей торопливо, нетерпеливо копошились солдаты. Их напряжение никуда не девалось, не исчезало, его невозможно было разрядить или успокоить, чтобы попросить еще хотя бы минуту уединения. Бай Чжу в их глазах был всем сразу: и ценнейшим врачом, чью жизнь они охраняли, как бы это абсурдно ни звучало, от болезни, которую даже увидеть глазами не могли; и пострадавшим в этом чудовищном деле, отделавшимся лишь нервным потрясением от увиденного; и, возможно, подозреваемым у некоторых миллелитов, которые таили в своих головах самые разные и самые удивительные теории и не спешили ими делиться с начальниками или сослуживцами. Такие стали склонны к скептицизму и крайнему сомнению. Они смотрели исподлобья, не сговариваясь друг с другом, на лекаря, уцелевшем при странно-удачном стечении обстоятельств. Чжун Ли, уходя, выглядел ужасно счастливым и немного глупым, непохожим сам на себя, словно мысли его, прежде утяжеленные свинцом или железом, вдруг воспарили в небеса, оставив голову совершенно пустой. Миллелиты посмотрели недоверчиво, попрятав острия копий, но Чжун Ли не стал держать на них обид. Издержки профессии, издержки тяжелого дня… Не всем везло так, как ему, окрыленному поцелуями и нежными касаниями. Он лелеял надежду заснуть сразу же, как только голова коснулась бы подушки. На ужин он съел ту же плошку риса, что была у него на завтрак, и уснул. Что удивительно: кто-то шептал ему убаюкивающие слова, шипел едва слышно, тихо и чуть различимо. Чжун Ли принял это за поднимающийся ветер, надвигающийся шторм, который совсем близко подобрался к гавани. И, в сущности, был прав… Но Бай Чжу, окруженный раздражающей и раздражительной заботой солдат, не мог сомкнуть глаз. Его терзало не только недомогание, но и некоторое беспокойство, которое случайно Чан Шэн заронила одним простым вопросом, стоило только Чжун Ли уйти. Она, его милая подруга, не желая зла, в своей чуть насмешливой манере спросила: «И чего ты раньше к нему не присмотрелся?» И Бай Чжу не ответил ей ни через минуту, ни через час, хотя заняться ему было нечем — он не мог встать, чтобы взять книгу, не мог сесть за стол, не мог даже заварить себе чай. Все, на что оставалось способным его усталое, тощее, бледное тело — лежать, укутанное легким одеялом, и набираться сил так медленно, что, казалось, больше их утекало, чем оставалось в руках и ногах. Бай Чжу остался наедине с собой — одним из самых ненавистных ему существ. Жалкое подобие людской особи, стиснутое разве что человеческой кожей, лишенное защитных чешуек. По всем меркам провал симбиоза. Боги, наверное, знатно повеселились, когда лепили его из глины и вдыхали в него жизнь. Мысли, стимулировавшие собственное уничижение, посещали Бай Чжу не так часто, как прочих людей, с которыми он был знаком и которым помогал от этого всего избавляться — однако ж, он, все еще заложник бьющегося сердца, боялся рано или поздно сдаться на милость отчаяния. Несмотря на собранность, на тайные знания, на алчные стремления, он все еще был подвержен банальным слабостям: страху, стыду и боли. Сколько бы Бай Чжу ни желал окончательно превратиться в змею, сколько бы ни уговаривал Чан Шэн взять его ничтожную жизнь, чтобы сделаться животным и дожить свое бессмертие где-нибудь подальше, ответ один — нельзя. Чан Шэн шептала слова, ниспосланные свыше. Нельзя, Бай Чжу. Иди по стопам своей судьбы, не сверни с этой скользкой тропки, не сломай себе шею. И теперь, терзаясь лихорадкой в горячей постели, Бай Чжу ненавидел себя больше, чем когда-либо. Познав теплую привязанность, он еще сильнее желал сделать свое сердце холодным и недвижимым. Его разум был так сильно загружен размышлениями о смерти, о гадливом чувстве тоски, пока по его рукам все еще скакали фантомные кузнечики и трещали, словно надламывая тишину. Бай Чжу хотел уснуть, но у него это не выходило, а Чан Шэн уже была в забытье на подушке рядом. Бай Чжу выучился плакать беззвучно, чтобы не пугать свою вечную спутницу, от которой не мог и не желал избавиться. Поток сумасшедших, губительных видений нарисовал картину, где ему, спящему, вспороли туловище и вытащили внутренности, и Бай Чжу повернулся на бок, чтобы защититься в случае чего. Пусть ему и не хотелось спать как человеку, что испытал немалое волнение, он продолжал пытаться контролировать дыхание, а в ушах отдавалось биение собственного сердца. Каждая минута вымученной бодрости становилась агонией. Его сознание в бесконечных, нескончаемых измышлениях зацепилось за безвинный вопрос, разделивший реальность Бай Чжу на до и после. «И чего ты раньше к нему не присмотрелся?» Бай Чжу ощутил, как его тело понемногу накрывает тревога, что вот-вот перетечет в панику. Это невозможно было остановить. Бай Чжу хотел пойти на сделку с совестью, на сделку со своим чертовым обдумыванием всего и вся. Только внутри засело что-то, что не хотело уступать уговорам. Раз за разом мысль утекала в иные дебри, но возвращалась, и Бай Чжу, уже не ощущая ни сонливости, ни собственных пальцев, столкнулся с тем, чего вдруг испугался. Он пожил долго. Он повидал много. Он был умен. Он не обладал бесстрашием. Сердце выпрыгивало из груди — так часто билось, что Бай Чжу начал задыхаться. Немудрено, ночь была теплая, душная, липла к шее и ногам. «И чего ты раньше к нему не присмотрелся?» О Моракс, это прекрасный вопрос! Бай Чжу не мог не признаться хотя бы самому себе — Чжун Ли ему так сильно нравился, что временами хотелось уйти с ним в горы и жить там только вдвоем, опоясать его всеми конечностями и стать с ним единым целым. И душа, и плоть Бай Чжу, не одаренная исключительными мужскими качествами, возжелали близости с Чжун Ли, но, похороненные многолетним одиночеством, изнуренные вечным пренебрежением, не создали в Бай Чжу сжигающего пламени. Он не знал, какой была его любовь, и не знал, как сказать о своих странных мыслях, чтобы его не посчитали извращенным. Чжун Ли, без сомнений, восхищал и возбуждал в Бай Чжу самые светлые и теплые чувства. Но такими же они и остались — чуть теплыми, как прихотливый хворост. Вылечить самого себя у Бай Чжу не выходило, да и диагноз он поставить не смог. Теряясь под взглядом золотых глаз, Бай Чжу обращался к себе с вопросом, как долго они смогут тянуть друг меж другом это внезапно вспыхнувшее чувство. Внезапно вспыхнувшее чувство. Искра бедствия, раковая клетка. Бай Чжу укусил свое запястье и открыл глаза, поцеловал себя в ладонь, чтобы представить, будто Чжун Ли рядом. Еще раз его размышления сделали виток вокруг возлюбленного — он восхищал и возбуждал в Бай Чжу самые светлые и теплые чувства… Внезапно вспыхнувшие чувства. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я… Нет, что-то точно было не так! Бай Чжу резко сел, закрыл лицо руками. Его тошнило, закружилась голова, мутность сознания стала явной и сделала ему хуже. Его тело пылало жаром, а разум — бредом. Золотые искры вспыхивали под зажмуренными веками. Комнату почему-то наполнил запах, навязчивый и интенсивный, такой отвратительный, что в висках застучало. Бай Чжу он был знаком — еще вчера он слышал этот запах, когда клыки внезапно оголодавшего Чжун Ли сверкали в паре сантиметров от шеи Бай Чжу. Бай Чжу сглотнул, боясь ободрать себе горло, и несколько раз назвал себя «идиотом». Дело было дрянь. Что он знал о Чжун Ли? Бай Чжу представил, как дает себе пощечину, чтобы собраться, и это сработало. Во-первых, Чжун Ли был образован во многих аспектах. Из этого вытекало, что Бай Чжу нравилось с ним говорить. Стройная логическая цепочка не имела ничего общего даже с той скудной теплотой, на которую было способно его сердце, и Бай Чжу сжал в руках подушку. Он шумно дышал и не понимал, почему Чан Шэн не просыпалась. Паника почти поглотила его с головой, но он еще глотал воздух. Что он знал о Чжун Ли? Во-вторых, Чжун Ли работал в похоронном бюро — не рабочей силой, а приглашенным консультантом, и много кому помогал, в нескольких конторах был наемным помощником. Хорошо, неплохо. Дальше? Бай Чжу застыл. Только в ушах остались противные гулкие отзвуки. В животе они тоже застряли. Что он знал о Чжун Ли? Чего не присмотрелся к нему раньше? Откуда эти внезапно вспыхнувшие чувства? Дальше, Бай Чжу? … убитый своим открытием, Бай Чжу застонал. Боль переполнила его всего. Чан Шэн очнулась от дремы, попыталась обвить его руку, но он не дался: он продолжал плакать, как напуганный кошмаром мальчишка, его голос хрипел, и он стал глушить свою истерику в подушке, чтобы миллелиты снаружи не бросились с проверкой. Вопросы продолжали копиться в голове. Ответов не нашлось. Бай Чжу знал о Чжун Ли лишь то, что ему позволили. Как факт, прочитанный в каком-нибудь романе, Бай Чжу просто имел в виду, что Чжун Ли жил в Ли Юэ с самого рождения: но каким он был хотя бы три года назад? Хотя бы пять лет назад? Чем занималась его семья? Бай Чжу был способен закрыть глаза и представить тот день, когда он сам еще юнцом вошел в город, чтобы обосноваться в нем навсегда. В его памяти все еще был свеж день открытия аптеки. Да что говорить о змеиной памяти, которую он обожал, он помнил лица своих пациентов, их слабые места, их улыбки! Бай Чжу со страхом углубился в воспоминаниях, когда ему приходилось искать ночлега в Ли Юэ, когда он только загорелся идеей об аптеке, когда он стал, наконец, пускать корни в дивной гавани. Он попытался найти там Чжун Ли, однако… Пусто. Пусто было подчистую. Бай Чжу не смог уснуть. Он был слишком напуган. Чан Шэн долго пыталась вывести его на разговор, перепуганная внезапными ухудшениями, но Бай Чжу ни слова ей не сказал до рассвета. Как только солнце встало, он преобразился третий раз за сутки: из балованного лаской любимого он превратился сперва в параноика, который чуть ли не поседел за пару часов, а затем, как только забрезжили первые лучи, он напоминал иссохшего старика. Взгляд лекаря потерял живость. Впору было уткнуться в подушку, поискать там, отдохнуть и выспаться. Но Бай Чжу не желал бездействовать. Погибель таилась в единстве с ползучими мыслями. Как он посчитал, судьба вдруг сослужила ему добрую службу. Он имел доступ к старой трубке для курения, потому что отдыхать его заперли в его же собственной смотровой. Он немедленно набил себе табаку, жалкую щепотку, которую еле отыскал, и закурил. Пришлось приоткрыть окно. Чан Шэн попыталась восстать против этого безобразия, обратиться к совести и ответственности Бай Чжу, но ее просьбы не нашли отклика. Бай Чжу был слишком разочарован в себе, своей доверчивости и своих глазах, которые отдал змее, потому что даже она не распознала обмана. Его чутье не обличило обман. По рукам все еще будто передвигались гады, но это были лишь воспоминания о поцелуях Чжун Ли. Бай Чжу жадно затягивался. Он давно не притрагивался к своим курительным трубкам, которыми увлекался несколько лет назад. И вот, они дождались своего триумфального возвращения в жизнь человек, призревшего на груди и змею, и что-то гораздо страшнее. Лекарь сел за стол, раскрыл тетрадь для записей. Сюда он помещал свои мысли, чтобы они не испарились, не канули в небытие за неимением собеседников. Хороший способ продержаться в одиночестве и не лишиться интересных наблюдений. Бай Чжу стал писать. И писал он долго, хотя ему хотелось спать — он боялся увидеть в грезах лицо человека, которого страшно любил, но не мог вспомнить. Размытые черты, слабый шлейф и огнем блестящие золотые глаза. И только. «Чего я раньше к нему не присмотрелся?» — «Раньше я его не знал». *** — Как это понимать? — раздался голос мужчины, но миллелиты, раззадоренные недавней чудовищной выходкой, были готовы усмирить гражданина посредством грубой силы. Им нужен был лишь повод. — Распоряжение, — сказал солдат. В его тоне уже была сокрыта подавленная тяга к применению оружия. Лишние проблемы и междоусобица — последнее, чего они, покорные слуги народа, считали достойной благодарностью за свои труды. Далеко не все рассуждали так же, как они. Вот, например, мужчина, имевший визиты к господину лекарю, удумал взбунтовать против наведенных порядков и явно нарывался на ответные меры. — Знаете же? Господин Бай Чжу теперь принимает по записи. — Не может быть такого! Что-то произошло? — Послушайте! — миллелит, приставленный к аптеке, начал терять терпение. — Вам ясно сказали! Если что-то болит — ко врачу только через запись, по личным вопросам он не принимает! — Да скажите же, что пришел Чжун Ли! Он меня ждет, — глаза мужчины вспыхнули и погасли, как будто в них на мгновение задрожал пойманный свет. — Распоряжение, — повторил миллелит. — Особых указаний не было. Прошу вас, господин, через запись… Когда Чжун Ли совсем рассердился и от бессилия просто ушел, раздались тихие причитания. Ни один пациент, даже самая склочная и крикливая женщина в квартале, не рвался к доктору так, как этот с виду культурный господин. Чжун Ли, как ни странно, был в ярости. Хотя ему должно было расстроиться и озадачиться. Ему стоило бы позадавать вопросы Департаменту по делам граждан или, в конце концов, пойти на поводу бюрократических уловок и просто записаться к Бай Чжу, но эта идея даже не пришла ему в голову. А если уж и пришла бы, худо пришлось тем, кто оказался в тот момент рядом с ним. Внезапный гнев совсем не вписывался в его планы. С утра он заглянул в похоронное бюро, проведал Ху Тао и нашел ее воодушевленной и уверенной в успехе. Потом Чжун Ли на всякий случай еще раз проверил все расходные материала бюро и делегировал докупить нужное прочим работникам, самое важное заказал сам у проверенных торговцев, оставалось заглянуть в аптеку за травами, но ввиду сложившихся обстоятельств не смог приобрести нужные травы. Конечно, кроме него нашлись те, кого возмутили новые порядки. Женщины держали на руках грудных детей, которые время от времени плакали и срывались на крик, но им все же приходилось вписывать себя в блокнот времени приема; мужчины с потянутыми спинами и ожогами могли прийти целыми толпами, и им предлагали чистую страницу и карандаш. В народе быстро обрела популярность претензия к Бай Чжу, который выстроил такую неудобную очередность, но оппозиция не заставила себя ждать — прошел слух, что житье простым гражданам усложнили Цисин, а на доктора роптать чуть ли не греховно. Город разошелся во мнениях всего за сутки. Чжун Ли посылал записки, но они остались без ответа. Цици и Чан Шэн не показывались за дверьми хижины. Несчастный господин Гуй был осажден толпой желающих заранее записаться, люди не отступали от него, поэтому у Чжун Ли не оставалось ни шанса, чтобы выведать у него, что происходит, или всучить послание для лекаря. И пусть он усердно старался действовать разумно и в рамках закона, внутри него клокотал гнев. Отнятое силой сокровище вдруг заперли. За пару дней обстановка в гавани накалилась до предела. Чжун Ли связывал недавнее убийство, над загадкой которого билась Ху Тао, и странные перемены, но не мог объяснить сам себе, каких последствий добиваются власть имеющие. Цисин уже не отчитывались перед ним. Госпожа Воля Небес больше не возносила ему молитв, не спрашивала советов, и он не мог, облачившись в свой посмертный костюм из кожи и костей, потребовать от нее разъяснений. Все, что ему оставалось, это глотать свою злость и думать. Чжун Ли забыл о времени, о развлечениях, о головной боли, которая не так давно его мучила — словно и не было ее. Теперь все мысли занимал Бай Чжу, как будто против воли впившись в самое мягкое место в голове. Вся сложившаяся ситуация напоминала ему начало какого-нибудь ночного кошмара, когда обстановка только начинает накаляться. Раз — и он не помнит, по какому расписанию принимать пилюли, которые принимал уже несколько месяцев. Два — и безучастность к собственному пустому желудку сменилась адским голодом. На следующий день после объявления Департамента о новом графике работы аптеки Чжун Ли не выходил из дому, пока не поглотил все съестное, что у него было, включая даже высушенные травы. Три — и ярость достигла пика. И ее уже не проглотить. Ею не насытиться. Она была внутри, и она пожирала все, чем Чжун Ли пытался ее заглушить. Он потерял целых три дня в старании овладеть своими же чувствами. Им двигал холодный, расчетливый разум, принадлежавший уже не Чжун Ли. Он сделал свой ход, выдвинул свою маленькую пешку, расставил фигуры в свою угоду. Разум этот, будто наученный горьким опытом своих ошибок, вдруг стал наигранно покорным и ждал. Ждал, пока омут примет свою форму, уляжется, и улегся вместе с ним, только ел непомерно много. Утром назначенной даты Чжун Ли почти бегом поспешил к Ху Тао. Дверь похоронного бюро была настежь открыта. Никакой работник не потрудился сказать начальнице об этом или попытаться хотя бы прикрыть ее. На порог налетела пыль. Чжун Ли просто не мог подумать об этом как о чем-нибудь странном — его подруга делала из странностей норму, и он нашел ее спящей в пустом гробу, предназначенном для декора. Не решаясь дать оценку ее состоянию, Чжун Ли лишь тихо прибрал ее рабочее место в зале для церемоний. Его глодало предвкушение, высасывал все жилы вопрос, который могла удовлетворить лишь спящая Ху Тао. Будить ее не хотелось, уж наверное она работала последние три дня, прерываясь только на травяной настой. Чжун Ли сложил бумажки, исписанные буквами и каракулями, в одно место. Он бы все равно не угадал, где черновики, а где рабочие записи. Ху Тао сопела и, казалось, мирно отдыхала, пока вокруг нее летала пыль. Новое чувство старого рефлекса — она показалась похожей на закуску из теста на говяжьем бульоне. Лежала, раскинувшись, в гробу, как на большой уютной тарелке… За окном разыгрался шторм. Из ниоткуда, пришедши словно с морского дна и навалившись грузными тучами на город. Чжун Ли безучастно посматривал в окно: люди на улице копошились, ветер задирал юбки и длинные мужские подолы, все спешили немедленно укрыть себя и свои товары от предстоящего дождя. Никто из обладателей гидро глаз бога не предсказывал дождя сегодня, и Чжун Ли не чувствовал движения холодных ветров в сторону Ли Юэ. Его людское нутро ослабило инстинкты. Он уже не в том состоянии, чтобы предугадать бурю, не то что наслать ее! Сегодня никто не воздавал благодарностей Мораксу за дождь. Моракс был мертв. Услышав радостные возгласы, Чжун Ли чуть не поцарапал себе щеку клыком, когда попытался улыбнуться в солидарность с остальными. Заострившийся в одно мгновение клык чуть не испортил ему планы, стоившие диеты из воздержания и терпения. Амулеты, висевшие на входе, застучали по дверям, как капли. Тогда-то и проснулась Ху Тао. Она не стала омывать лицо холодной водой, бодрость тут же в ней взыграла. Но бодрость эта была ей не к лицу. Больше, чем на мертвеца, Ху Тао походила только на безжизненное бледное деревце. Ветер грозился ее сломать. Еще до того, как она открыла рот, Моракс был уверен, что ее попытки остались тщетными. Но она хрипло сказала: — Я знаю, кого убили. Тогда сердце внутри Чжун Ли перестало биться, чтобы не пропустить ни единого ее слова. — Кого? Ху Тао села напротив, и Моракс увидел ее заплаканные глаза. — Е Лань. — Что? — достаточно быстро и искренне удивившись, спросил Чжун Ли. — Е Лань. Вдруг вспыхнула молния. Вместо того, чтобы вскочить с места и утешать подругу, Чжун Ли стал считать секунды. Так он привык развлекаться во время грозы. — Она не увидела убийцу… Мне очень страшно, — сказала Ху Тао, и стоило ей закончить, как прогремело и сотрясло ее всю. Клык во рту Моракса оставался таким же острым, и только он удержал его от улыбки в самый неподходящий момент. — Это… О семеро, ее сожрали, сожрали! — вскрикнула Ху Тао. — Она не умерла, ее убили и сожрали! Кажется, у госпожи Ху началась истерика. Чжун Ли предложил ей успокоительное, которое осталось от его рецепта, и уверил, что он поговорит с Нин Гуан самостоятельно. Ху Тао взяла на себя непосильную ношу, и ее добрый друг хотел выручить ее хотя бы так. Доверившись, она приняла таблетки и снова уснула в гробу. Сказала, что ей так спокойнее. Моракс остался наедине с собой, и это ему дико нравилось. Все мысли в голове наконец заглохли, и остались только его свежие светлые думы, достойные развития и воплощения. Из прочего, чем он упивался, был запах трав, как будто щекочущий внутреннюю полость. Хотелось чихать. Хлынул дождь, и человеческие голоса стихли. Все попрятались, позакрывали ставни, рабочие схоронились под навесами. Чжун Ли уселся в кресле. Все складывалось так, как нужно было его задумке. — Сяо. В бурю не стали бы послушать — да и некому теперь! — Да, господин Чжун Ли? Моракс прищурился, вгляделся в лицо моложавого якши. Ему пришлось слегка надавить себе на щеку, чтобы напомнить себе о сдержанности, хотя ему отчаянно хотелось объявить свое истинное имя, прокричать, на каждом человеке, как на вещи в собственности, его выжечь. — В городе происходят странные вещи. Убийства. Пришлось зажечь светильник, чтобы придать разговору уюта. Чжун Ли предложил Сяо сесть в кресло для клиентов, и он скромно расположился на самом краю. — Я знаю, я наблюдаю каждый день издали. Мне ужасно жаль, что это произошло. — Это не твоя вина, — отчеканил Чжун Ли. — Отринь эти мысли. Сяо несколько помешкал, но кивнул. — Мне нужны твои глаза, чтобы ты выследил тварь, которая угрожает людям. Они уже что-то чувствуют. Они уже что-то знают. Вот, например, господин Бай Чжу. У него же сроду не было такой строгой очередности… — Меня тоже волновал этот вопрос, — признался Сяо, — что мог увидеть господин Бай Чжу, если обращался к моим знаниям? Все внутри Моракса рухнуло. Почти что взорвалось, осыпалось обломками. — Что ты сказал? — его голос заскрипел, как старая сухая ветка на ветру. — Я вам не успел сказать, но недавно господин Бай Чжу обратился ко мне с любопытным вопросом о возможностях человеческой памяти… Золото нетерпеливо полыхнуло в глазах Чжун Ли. — И что же ты ответил ему? — Я мало что знаю о людях. Выдох приласкал тишину. Хотя на тишину походило слабо — капли слишком сильно стучали, Сяо показалось, что к дождю присоединился град. — Ты не удовлетворил его ученого любопытства? — почти смакуя, уточнил Чжун Ли. — Я не смог этого сделать, — сказал Сяо, — и соврать не мог. — Ты правильно поступил. Знаешь, его интерес к знаниям сравним с аппетитом перед хорошим обедом. Я читал недавно так: «Желудок принимает в себя всякую пищу, но пища пищи лучше: гортань отличает пищу из дичи, так разумное сердце — слова ложные». — Вы правы. — Разумеется, я прав.