Дракон

Суета вытравила из Бай Чжу все желание жить с самого раннего утра. Слушая шум и гам на улицах из кровати, он невольно вспоминал, что творил неделю назад, как похабно себя вел, как развратно выглядел… перед властелином своей судьбы. Слабость свела его к постельному режиму, как только он сделал свое ужасающее открытие. Силы оставили его плоть, и неделю он находился в бреду, пытаясь одолеть высокую температуру. Чан Шэн почти не отходила от него. Цици приносила ей молока, чтобы она не утруждалась и не покидала своего места, и вытирала пот с исхудавшего лица Бай Чжу. На седьмой день нервного расстройства Бай Чжу проснулся в твердом уме и ясной памяти, чтобы обнаружить, что начались похоронные празднества. Граждане Ли Юэ все еще были охвачены тревогой — по поводу зверского убийства Цисин не дали никаких комментариев, кроме увещевания о том, что преступник будет найден. Те, кто был приближен к верхушке, не знали, как оборотить в цензурные слова новости о нескольких трупах, найденных в горах. Ничем не прикрытые, обглоданные, как чей-то спешный перекус, истерзанные тела быстро исчезли и были спрятаны в надежном месте.Бай Чжу об этом еще не знал, но уже подозревал, что находиться в бреду могло бы быть лучше, если бы только не противные, высасывающие душу сны. Ему снилось извращенное собственной похотью воспоминание: вместо мужчины, который ласкал его совсем недавно, нагое тело Бай Чжу теперь оплетал исполинский дракон. Ожившая, восставшая из мертвых экзувия дышала теплым воздухом ему в лицо, держала лапами, сцепив острые когти, и едва ли позволяла шевелиться. Жесткая чешуя до крови исцарапала сухую кожу Бай Чжу, кровоточащие и уже подсохшие ранки болели, словно наяву. От удушья Бай Чжу долго стонал, и чудовище, охватившее его пленом, внимало этим сладким звукам, наслаждалось ими. Целая неделя, проведенная в драконьих объятиях, вытянула из него жизнь, и худоба поселилась на ребрах, в скулах, под глазами. Закономерно, поправка была необратима, но, кто знает, не умер бы Бай Чжу в своей постели, услышав обеспокоенный голос Чжун Ли? На редкость милый и до крайности влюбленный, он приходил каждый день дважды, утром и вечером. Оставленные им букеты цветов, угощения и записки хранились под ответственностью травника Гуя. Чжун Ли просил, умолял и угрожал, добиваясь позволения войти к Бай Чжу, чтобы ухаживать за ним, вконец потерявши всякое приличие. Его не волновала очередь из пациентов, которым Бай Чжу задолжал свою помощь, — сердца Чжун Ли не достигли даже чахнущие от кашля груднички. Сморщенные личики детей искажались от плача. Мамочки, изможденные самостоятельным лечением и несшие надежду в образе лекаря, бросались в соседние лавки и доверялись прочим людям, называвшим себя знатоками. За время отсутствия Бай Чжу не потерял народной любви, зато изрядно исхудал список его пациентов. Пока он не столкнулся с проблемами действительности, все его затуманенные мысли занимали его сны. Безусловно, никогда он не желал чего-то с такой силой, как теперь желал собственной ошибки. И хорошо бы помолиться в моменты неутолимого горя — но кому молиться, когда архонт… От раздумий Бай Чжу становилось хуже. Он ложился спать, и там встречался с огромным чудовищем, становясь его любимой вещью. После просветления Гуй принес ему множество вещей: коробочки с засахаренными ягодами и орехами, заколки, цепочки, инкрустированные камнями, несколько цветов, сохранивших свежесть… Бай Чжу с ужасом смотрел на вещи, напомнившие дары у подножия статуи Моракса в праздничные дни. — Это все от господина Чжун Ли. Бай Чжу вернулся в мир, где поправиться его обязали кучей подарков, да еще на виду других людей. Горькое противное чувство наполнило его грудь. — Угощения от других ваших пациентов в другой комнате, принести их? — Нет, не стоит. Бай Чжу не хотел прикасаться к золотым украшениям. Его жалостливый взгляд, обращенный на Гуя, содержал сожаление. Все еще чая желание исчезнуть и не видеть более никого, он, сохраняя молчание, выудил из-под кровати небольшую шкатулку, отворил ее, извлек из нее несколько мешочков и один передал Гую. — Прости меня за все хлопоты. И, пожалуйста, никому не говори про господина Чжун Ли, — мешочек был тяжелый, наполненный монетами. Гуй если не в ужасе, то точно с некоей толикой отвращения дернул рукой. — Что вы говорите, в самом деле?! Какие хлопоты? О чем мне говорить, что связано с господином Чжун Ли? Бай Чжу ощущал благородство своего приятеля, единственного человека, кто оставался подле больного, обессиленного начальника. Его голову посетила отвратительная мысль, как будто резанувшая Гуя по груди и разорвавшая ему одежду самым похабным образом, к тому же ударившая Бай Чжу наотмашь по голове. Он сохранил лицо, мягко вложил деньги в ладонь Гуя и попросил: — Прими это. Мне ничего не мешает сделать тебе подарок в честь праздника, верно? Прими, и тогда мне тотчас станет легче. — Нехорошо говорите, — без обиняков выдал Гуй, но деньги, пусть и с нерешительностью, взял, — вы поправитесь в любом случае. Хотите есть? Я сварю вам рисовой каши. — Нет разницы, хочу я или нет. Мне нужно поесть, — напустив на себя совершенно добродушный и непринужденный вид, Бай Чжу вновь улегся. Чан Шэн спала рядом, усталая от безделья. Она, наверное, скучала по солнцу. Бай Чжу хотел накрыть свое лицо подушкой и затихнуть на веки вечные. То, о чем он подумал, глядя на Гуя, возвратилось, чтобы оплестись вокруг шеи и затянуть узел. Гадкая идея, совершенно невообразимая задумка. Бай Чжу спрятал глаза в изгибе локтя. «Почему я не мог влюбиться в него?»

***

— Господин Бай Чжу! Какая радость! На второй день своего небыстрого выздоровления Бай Чжу поднялся на ноги и вышел к людям. Его тело было необычайно легким, словно ничего не весило и не прикасалось к прочим вещам, а меж тем лекаря слегка шатало из стороны в сторону, если он хотел пройтись из одного угла комнаты в другой. Травник Гуй хорошо позаботился и об аптеке, и о своем бедном начальнике: количество припасов позволяло разжиться. Благодарность Бай Чжу была расплескалась словами, как море, расшатанное волнами. Легкая полуулыбка не сходила с его осунувшегося лица. Работа, к которой он намеревался приступить, должна была зафиксировать, заставить это выражение застыть на щеках так, чтобы они не болели, и его больше не тянуло в пространные раздумья. Время от времени, пока он сверялся с записями Гуя, чтобы назначить молодому мужчине лекарства от боли в спине, его посещали мысли. Их было много. И все Бай Чжу отвергал, потому как знал, что рано или поздно любая вспышка идеи приведет его к Чжун Ли. Стоило ему задуматься об обеде, его нутро как будто исподтишка восклицало, что господина Чжун Ли стоит пригласить отобедать, угостить его и удостовериться, что он принял лекарства, полюбоваться легкой заминкой, почувствовав горький запах в его дыхании. Даже сушеные цветы, и те напоминали ему о Чжун Ли. Что же говорить у сухоцветах, если на теле Бай Чжу поселились настоящие цветы, которые никак не увядали, никак не сходили! Усыпанный следами любви оголодавшего возлюбленного, он осматривал себя перед зеркалом, и каждый укус напоминал о том, как страстен был Чжун Ли, как прекрасна была его любовь… Но самое странное и отвратительное напоминание восклицало и звало его не внутри, а извне — там, где люди возносили почести почившему Мораксу. На третий день затворнической работы Бай Чжу поймал себя на том, что стал меньше говорить, а его горло продолжает сохнуть. Его отдаленность сказалась даже на том, что Чан Шэн старалась не мешать ему, но держалась близ него на случай, если ему станет хуже. Вынужденная оставаться рядом, она наверняка чувствовала себя уязвленно и таила если не обиду, то острое опасение за своего друга, и Бай Чжу догадывался об этом. Но, как бы больно ни было Чан Шэн, он твердо решил оставить ее в неведении и не выдать своей страшной тайны. Да и что бы он ей сказал? «Дорогая, мне нужен совет. Я переспал с нашим мертвым богом»? «Ты знаешь, Моракс жив, и он мой любовник»? Методичное занятие не вылечило Бай Чжу. Чем дольше он оставался в тишине, тем более его терзала тоска. Одолеваемый мучениями разного толка, вечером последнего дня празднования Бай Чжу выбрался за травами. Гуй несколько раз осмотрел его, прежде чем дал добро. — Господин Чжун Ли… Что сказать ему, если он придет снова? — Скажи правду, — устало попросил Бай Чжу перед уходом. Чан Шэн улеглась на плечах, ничего не спросив, и это задело за живое. Ее слова стали так немногочисленны, что Бай Чжу мог бы попросить ее о чем-нибудь рассказать, но не делал этого по одной лишь причине: было бы неплохо, если бы он начал и рассказал кое-что… Подножие горы внезапно застало его врасплох. Подъем стал очевидно невозможным. Осенняя прохлада уже доконала Бай Чжу до самых костей. Ему было непреодолимо жаль самого себя, и сколь ни пытался он вырвать этот сорняк, так или иначе шел на поблажки ради себя самого. Прикоснувшись к божественному, ты ценишь человечность?.. Такая странность, что они не встретились до сих пор. Поведение Чжун Ли весьма странное, словно… Словно он объелся досыта, и теперь в своем логове ждет нового приступа голода. От этих сравнений Бай Чжу сделалось нехорошо, и Чан Шэн, не выдержав, заставила его прильнуть к толпе собравшихся людей, которые возносили дары статуе архонта неподалёку. Бай Чжу не винил ее. Она не знала и не должна была знать. Люди приняли доктора радушно, но их внимание, конечно, было отдано Мораксу. Кто-то написал стихи и теперь читал их камню. Кто-то расставлял целые горшочки с ароматными угощениями. А кто-то, как Бай Чжу, воззирал на это с одобрением и желанием живого участия. На закате последнего дня скорбных празднеств народ, обзаведясь достаточно крепким скелетом, сделал себе поблажку. К этому склонны все люди! Первый, второй, третий — много кто просил избавления от страшного убийцы. В женщинах, которые растили маленьких детей, ещё остался неугасаемый страх, в отличие от тех, кто уже позабыл ту страшную историю. Бай Чжу старался не смотреть на статую, его взгляд был обращен в толпу. Профессиональный интерес занял его голову, и он, стоя с полупустой корзиной за спиной, оценивал, как скоро собравшиеся могут его посетить. Вглядываться в лица людей невежливо, но украдкой, выверев момент, можно и даже нужно: полезно для них самих, если это делает лекарь. Проставив предварительные диагнозы о тонусе мышц уже двоим братьям с разницей в пару лет, Бай Чжу вытянул шею, и, пока его сознание не приказало ему застыть, он уже не дышал. Скользнув взглядом с младшего брата вглубь постоянно двигающейся и болтающей толпы, Бай Чжу вдруг уставился ровно в золотые глаза. Как два прожорливых солнца, они мгновенно вынудили все вокруг исчезнуть, и выкрали из груди Бай Чжу последний воздух. В горле запершило, но тело не двигалось. Бай Чжу так тянуло закашлять, но он не шевелился. Среди людей, одевшись скромно для паломничества, его встретил Чжун Ли.Никакая мудрость — ни книжная, ни жизненная — не могла подсказать Бай Чжу, что же может сказать ему Чжун Ли, если подойдёт. Кроме глаз, он не видел больше никакого остального лица, даже носа Чжун Ли. Казалось, эти глаза уже жрут его. Вот так, на виду у всех, Моракс принял подношение. — Даруй нам счастье! — сказал старший брат из числа скорых возможных пациентов так громко, что Бай Чжу, напряженный до испуга, вздрогнул. — Господин лекарь, вы тоже загадайте чего-нибудь хорошего! Доселе Бай Чжу испытывал самые разнообразные ощущения. Он ставил сам над собой эксперименты, пробуя забрать себе боль рожениц, повышал свой болевой порог и пил ядовитые отвары, чтобы приучить желудок к отраве. Ему были ведомы тошнота, вкус крови и температура, от которой плавится приложенный ко лбу лед. И вся эта страшная вереница событий не сумела подготовить его к самому ужасному событию в жизни — к молитве на глазах архонта. Чан Шэн, как невольная заложница, тоже ждала и уже приготовляла свое желание. Бай Чжу, все еще сохраняя на лице беззаботную легкость, еле заставил себя оторваться от Чжун Ли, но долго не выдержал и уперся взглядом в лицо статуи. Пелена спала. Он ясно и четко видел изваяние своего возлюбленного перед собой. Сзади его жрал взгляд бога из плоти и крови, охочего до молитв. — Пошли нам долгой жизни, — попросил Бай Чжу сдавленным, тихим голосом. Никто не попросил его повторить и никто не уточнил, чего он захотел. Кому-то это было не интересно, а кто-то расслышал, несмотря на провалившуюся попытку сокрыть свое существование. Чжун Ли, обладая секретом бессмертия, уже подозревал, что можно подарить на праздник середины осени. Бай Чжу следил за настроением людей, ожидая скверных предзнаменований. Его старание не смотреть на Чжун Ли, который не предпринимал никаких активных действий, увенчалось успехом, но радость разбилась о плохой знак: помолившиеся засобирались в город. Ли Юэ с недавних пор душил своего прославленного, незаменимого доктора. Даже предположение о том, что с окончанием скорбных празднеств, станет легче, не нравилось Бай Чжу. Его душа уже не найдет покоя. На виду множества ему не отыскать ответа, не спасти себя. На природе, где все дышало и было лишено нагой открытости камня, он чувствовал себя немного лучше. Он хотел остаться здесь, хотя бы у статуи архонта, нашедши в ней хорошее оправдание для своего странного поступка, но кто-то подошел к нему, положил руку на плечо, совершенно не довлея, и сказал: — Господин, ночью в горах опасно. Сюда спускаются звери. Бай Чжу предпочел бы быть разорванным своим архонтом, чем зверем. Чжун Ли, подарив ему дельный совет, приостановился, замедлился, чтобы проследить, что Бай Чжу обязательно сделает так, как ему сказано. Под гнетом его взгляда и нежного прикосновения, поползшего вниз по плечу лекаря, нутро Бай Чжу не смогло утихомириться. Он трепетал так мелко, что потерялось всякое ощущение времени. Небо перевернулось, закат превратился в рассвет, звезды упали в море и там засияли вновь, трава стала синей, сахар стал соленым… Мягкое прикосновение в затылке обожгло Бай Чжу. — Я скучал, — шепнул Чжун Ли вдогонку, приглушенно, чтобы никто не услышал, кроме, разумеется, лекаря. Это было сокрыто даже от Чан Шэн, которая, впрочем, все разумела и была предельно рада видеть нового друга, прошедшего все строгие отборы и критерии. — Чж-ж-жун Ли, рада вс-стрече! — воскликнула она с чужих плеч. Бай Чжу повернулся к нему и опешил. Перед ним стоял все тот же человек, который заставил его познать страх в компании множества людей, но от его взгляда, голодного и жадного, не осталось ничего. Лицо было усталым, принявшим некоторую изнуренность. — Прости, — первое, что вырвалось из Бай Чжу, должно было звучать иначе. Своему возлюбленному он хотел сказать «я тоже», но перед ним был архонт, который хотел ответа. — Ты просишь прощения за свою болезнь? Брось, не обижай меня. Я так рад, я так рад тебя видеть… Я молился за тебя все это время. Следуя зову сердца и приказу разума, Бай Чжу потянулся к руке Чжун Ли и приложил ее, теплую и крепкую, к своей щеке. Чжун Ли с горечью и болью ощутил, как осунулось лицо его любимого. — Ты снился мне каждую ночь. Паломники ушли далеко вперед. Последние лучи солнца сгорали в огромном темнеющем небе. Редкие облака застыли, как пригвожденные. Ласка в прикосновении напрочь обескуражила Бай Чжу, и пока он тщательно выбирал слова перед Мораксом, Чжун Ли умирал от желания поцеловать своего любимого. Один страх поселился в сердце: через поцелуй он мог забрать у него последние силы. За время разлуки Бай Чжу изменился, сильно похудев, и заимел привычку смотреть вниз. Чжун Ли, надеясь, что его не назовут развратником, приподнял подбородок лекаря одним пальцем, обратив его взгляд на себя. — Поцелуй меня, — прозвучало так неожиданно, что Чжун Ли, не разобравшись, кто это сказал, уже думал отпрянуть, но… Об этом его просил тот, кто перевернул все существо, вытряс закостенелую душу, вывернул застойное тело наизнанку. Бай Чжу выглядел совсем как слабый птенец, что еще не обзавелся перьями, однако же Чжун Ли, целуя сухие губы, поклялся любить его любым. Пусть птенец, пусть медведь или ястреб… Только бы Бай Чжу. Только бы его упорство, его запах, его всеобъемлющее любопытство. — Это я должен просить прощения, ведь если бы я не ушёл тогда утром, ты бы не смог вылезти из постели и не разболелся, — сказал Чжун Ли, — не напрягайся. Я отнесу тебя в город. — Нет, это смущает. — Но я же не жених, который вносит невесту в дом. Пожалуйста, разреши мне. Я так волнуюсь. Мое сердце скоро разорвется, потому что часть тянется к тебе, а часть помнит о приличиях. Сколько поцелуев одарило язык Чжун Ли сладостью — не сосчитать. От слов Чжун Ли нельзя было просто отмахнуться, и Бай Чжу, его упрямый Бай Чжу, несгибаемый и проворный в вопросах лёгких безвредных манипуляций, покорно согласился и даже держался за сильные плечи. Чжун Ли был счастлив, а Моракс так и вовсе пришёл в экстаз. Они провели долгий вечер вместе. Бай Чжу с большим усилием подавил свою дрожь перед Чжун Ли, и все потому, что Чжун Ли был весь в его власти: донес до дома ослабевшего лекаря, да так, чтобы никто не заметил; целовал ему руки, преклонив колени, и довольствовался любым случайным прикосновением. Бай Чжу не имел такого жестокого сердца, чтобы оставить его за порогом. Конечно, они прошли в комнату и долго говорили в перерывах между поцелуев. Как малые дети, дорвавшиеся до взрослых проказ, двое мужчин задыхались, не в силах отпустить друг друга.И пусть Чжун Ли будет кем угодно, хоть архонтом, хоть монстром, хоть самым низшим и презренным чудищем — Бай Чжу отчего-то поклялся любить его любым. Его руки, его тепло и блеск его глаз, безусловно, красивых… Отказаться от того, кто обнимает тебя, — все равно что оторвать от себя кусок мяса наживую и попробовать унять боль прикладом из листьев цинсинь. Пропасть, которая откроется снова, разинет свою темную пасть, стоит только Бай Чжу снова окружить себя одиночеством, погубит его — он точно это знал. Вся его жизнь, полная невзгод и лишений, изобилующая страданием и жертвой, была не зря только благодаря Чжун Ли. За дверьми его ждали пациенты, в его крови остались знания, которые необходимо оставить на бумаге и передать в будущее, а Бай Чжу, потерявший голову, прижимал к себе архонта и клялся ему в верности.Каждый поцелуй был встречен мягкой улыбкой. Слезы навернулись на глаза, и Чжун Ли, будучи таким же счастливым, мягко утер их собственными губами. С солью и сахар слаще. Бай Чжу сменил страх на любовь.У всего сущего, у всего проистекающего была причина — и причина, по которой архонт оказался в его сердце и в его руках, его волновала уже не так сильно, как сам архонт волновал его желание наконец любить и быть любимым. Радость обретенной зрячести у человека, которому Бай Чжу лично вылечил глаза, стала пустяковой в сравнении с тем, до чего он дорвался. Видеть Чжун Ли и самодовольно купаться в божественной нежности, безусловно, слабость. Но разве Бай Чжу за долгую жизнь не вырвал у судьбы право хоть немного дать слабину? Человеку нужен человек, и теперь он в этом убедился.Несмотря на то, что за окном опадали разноцветные листья, в жизнь Бай Чжу пришла весна. — И все-таки жаль, что я не жених, который внес невесту в дом, — облизнувшись от обилия слюны, сказал Чжун Ли, отчего Бай Чжу расплылся в улыбке против воли. — Что ты говоришь? — Просто шутка, — этот мужчина пытался шутить. Этот архонт пытался шутить. Бай Чжу не совладал с собой и набросился на него, пьяный от поцелуев. — О, погоди, погоди минуту, — застонал Чжун Ли, отстранившийся и спрятавший голову под подушку. Бай Чжу, решив, что он хочет скрыть свое возбуждение, был готов рукой помочь ему. Однако Чжун Ли застыл, и нехорошее предчувствие умерило весь пыл. — Что такое? — Голова болит… Бай Чжу, несмотря на многолетний опыт врачевания, первым делом поцеловал своего Чжун Ли в шею — мягко, нежно, едва коснувшись — и лишь затем принес ему спрессованную пилюлю и пиалу воды, чтобы растворить лекарство и выпить. Облегчение быстро наступило, но какое же мучение боль Чжун Ли доставила Бай Чжу! Он, вне себя от тревожных мыслей, не насытившись досыта любовью, все еще охваченный предубеждением, заглядывал в глаза Чжун Ли — и тот самый взгляд золотых глаз, промелькнувший на мгновение, был ему ответом. Самым худшим ответом из возможных. Когда Чжун Ли так смотрел, он казался не архонтом. В его сущности угадывалось нечто иное, что-то, что более было сродни земле, чем небу. Самое примитивное чувство на свете. Чувство, объединявшее всех живых существ семи континентов Тейвата. Голод. Еле как спровадив Чжун Ли восвояси, Бай Чжу, трепетавший от фантомного жара остывающих поцелуев, сел за стол и выпрямил ноющую спину. Ему очень хотелось согнуть ее, ссутулиться, уползти в кровать и спрятаться под одеялом, но более того его тянуло остановить любимого и задать ему кучу вопросов, страшась действительно получить ответы. В кровати можно было бы забыться сном, где его никто не достанет, пока он сам не изъявит желание проснуться. Можно притвориться вновь больным… Украсть из-под божественного надзора еще немного времени… Побыть подолее со своим архонтом… Архонтом, что мучился от головных болей? Вдруг голова стала ясной, пугающе ясной — не осталось ни единой мысли, и сердце в одну секунду остыло, словно его окатили водой. Пар вспыхнул от него и исчез в вышине, и все было так ровно, так мертво, что могло бы напугать, если бы более всего Бай Чжу теперь боялся другого. Его ждала почта. Письма порадовали количеством — на призыв о помощи отозвались многие знакомые из Академии Сумеру. Хранители знаний великодушно делились кусочками старых трактатов, среди которых Бай Чжу находил и знакомые вещи. Врачевание вдруг ушло куда-то за пределы сознания, и лекарь обнаружил себя читающим тексты о существах, которые создали его и могли бы раздавить его одним усилием воли. Среди тех существ был Моракс. Природа его происхождения заинтересовала Бай Чжу. Его укусы не сходили с кожи. Его имя, произносимое людьми, было фальшивым. Одно его присутствие — все большой обман!.. Подселенные кем-то воспоминания, внедренные насильно фрагменты из прошлого, которого никогда не случалось, — наверняка все его работа… Бай Чжу подчеркнул нужное карандашом и спрятал все записи в ящик, запер его замком и лишь под утро лег в кровать. Там, спрятавшись под подушкой, его настиг дух Чжун Ли, сохранившийся в тепле, и Бай Чжу, невинно мечтая о его объятиях, уже приготовился ко сну без видений… Но уснуть так и не смог — озарение выбросило его из постели, встряхнув одеяло, и отправило за книги. Бай Чжу страшно хотелось спать, мышцы во всем теле ныли от чрезвычайной физической активности, но сердце ныло куда сильнее. Непреодолимое желание забрать боль живого мучающегося существа снова оказалось единственным победителем над всеми сомнениями. Лекарю невыносимо смотреть на страдания своих подопечных, и троекратно это ужаснее, если страдает что-то, к чему прикипел, приклеился намертво. До того Бай Чжу, распыливший свою душу, истолокший ее в порошок для лекарств горожанам, познал привязку на своей шее. Ему предстояло еще много работы, чтобы поверить всем телом и всем духом в то, что происходит у него с Мораксом. Чтобы оставаться спокойным, с ним оставались неподдельная нежность в глазах Чжун Ли… Хотя бы в мыслях лелея образ мужчины, Бай Чжу твердо вознамерился найти для него лекарство. Ведь массаж, увы, не помог. Радость, посеянная в сердце, помимо доброй воли и продуктивности заставила его попробовать объясниться со своей доброй, понимающей подругой. Он, разумеется, ни словом, ни жестом не выдал тайны Чжун Ли, а она, радостная, что он признал свою любовь, уже сто раз его простила и присоединилась к пространным чтениям о Властелине камня…

***

Соблазнительно сладкий запах остался у Чжун Ли на коже, и он, войдя в свой дом, как одержимое животное стал ловить носом на собственных руках шлейф. Может, на самом деле, там вовсе и не сохранилось никакого запаха, а если он и был, то это все травы да экстракты которыми Бай Чжу пропах давным-давно. На губах кипела ненастоящая карамель, готовая оставить ожоги. Моракс, очнувшись, сходил с ума от пьянящего дразнения. Он слишком долго был великодушен. Он выдержал целую ночь, полную яств, не прикоснувшись своими желтыми острыми клыками к нежной притягательной коже, и не получил похвалы. Прямо там, у собственной статуи, которую кликали его именем, а не каким-то нелепым отголоском вроде «Чжун Ли», вкуснейшее из всех подношений пришло к нему само. И Моракс, сохранив лицо, позволил подношению не осрамиться и не полакомился им прямо там, где было должно! Он не просил многого, лишь кусочек, чтобы умерить тянущую тошноту, чтобы сгладить все неровности своего существования, ему хватило бы мелочи.Ради такой плоти он готов довольствоваться меньшим. Он! Властитель скал и повелитель древностей, всесильный и сокрушающий, теперь он запер сам себя в тесном доме на окраине гавани и ходил из стороны в сторону, как дикий зверь, загнанный в неподходящие условия. Его место было не здесь. Место Моракса было на троне, на каменном престоле — может, с красивым наложником на коленях… В животе заурчало. И хорошо. Предаваться страстям в одиночку значило унизить себя еще больше. Моракс рваными движениями, быстро, впопыхах зажег свет. Напрасно извел несколько спичек. Ему хотелось вырваться на волю, однако теперь ему следовало быть осторожнее. Ночная охота заимела свои лимиты. Цисин весьма озаботились случаями убийств, сокрытых от горожан. Тела, найденные на горных тропах, теперь остались в памяти общества лишь как страшные легенды. Но Цисин знали правду и теперь разжигали подозрения к каждому жителю Ли Юэ, будь он хоть стар, хоть млад, хоть культурен и почтенен. Если уж даже Бай Чжу находился под подозрением, что говорить об остальных? Моракс, вспомнив, что Бай Чжу вновь решил остаться в опасном для него же одиночестве, вдруг снова разозлился до крайности и бросил только что зажженную свечу в сторону. Она затухла, не затронув огнем деревянного пола, и в комнате застыла темнота. Зверь мучился от голода. Все последние силы его уходили на питание гнева. Если жертв требовал Бай Чжу, он еще мог сделаться мягким. Непонимание на его лице, его уверенность в собственном всезнании и поразительная привлекательность имели на него особое влияние, против которого и бороться-то не хотелось. А вот Цисин — другое дело. Совершенно. Напрочь позабыв об уважении к своим корням, они задрали головы к нему, намереваясь своими взглядами потушить солнце! Больше всех из себя мнила невесть что, конечно, Нин Гуан. Воля небес. Кто она такая, чтобы так называться? Истинная воля небес теперь была пристыжена, заперта в собственном доме и выла, не в состоянии даже совершить легкий перекус! Во что превратился город под ее руководством? Нин Гуан с высоты ее полета стали неведомы человеческие страдания. Она заперлась в своем дворце, выстроенным и поднятым в вышину уж конечно не ее нежными руками, нет, то были руки, кровь и пот простых рабочих, которым она, наверное, заплатила за удивительные старания не менее удивительным по скупости количеством моры. Оделась в шелка и золото, в волосах носила драгоценности, просыпалась к полудню — Нин Гуан брала от жизни все, что следовало отторгнуть. И пусть бы одевалась в непомерно дорогие одежды — Моракс заместо того знавал времена, когда главной роскошью считалась нагота — все равно она не имела главной, обезоруживающей всех и все ценности. Ее жизнь все же имела исчисление в летах… И исчисление это однажды завершится. Моракс улыбнулся, подумав об этом. И решил: пора ускорить этот момент! Гавань кишела преступниками, а под подозрение попадали честные люди. Никуда это не годно, никак невозможно принять такой порядок в родных краях. Моракс готов был снова навести порядок. — Сяо. Темнота вспыхнула, и перед Мораксом преклонило колено что-то очень похожее на человека, но Моракс видел его насквозь и наблюдал в любых состояниях. Сколь Сяо ни силился, ему никогда не стать человеком, никогда не обзавестись выбором, никогда он не ступит по земле безгрешным. Ему не переродиться, не стоит даже надеяться на следующую жизнь. Такое обстоятельство невозможно было не использовать для извлечения выгоды, конечно, исключительно в интересах горожан. Моракс попросил зажечь свет. Сяо без пререканий поднял свечу, тьма ему была нипочем. Вскоре сумерки внутри комнаты рассеялись, и Моракс почему-то уставился на его плечи. Белая кожа, похожая на тофу. Сладкий запах, чем-то, наверное, напоминающий запах из раздавленных стручков ванили, но на деле то гнило что-то внутри Сяо и приторным духом лилось с него. Он был как десерт, которым венчают прекрасный ужин. То, что оставляют на потом, чтобы, взяв в рот, промычать и от удовольствия прикрыть глаза. И самое соблазнительное в искушении — он сам полезет в рот, если приказать! — Сяо, что с господином Бай Чжу? — Я наблюдаю каждый день. И Цисин наблюдают. Господин долго болел и не выходил из дома. Цисин расценили это как утаивание и затишье. Им это не понравилось. — Никого здесь не интересует, что им нравится… Ты навещал адептов? — Конечно. Весть о вашем возвращении многих порадовала. — Многих, но не всех? Сяо запнулся. — Ничего. Некоторым нужно больше времени, чтобы развернуться, как тяжеловесным кораблям. Ты хорошо постарался. Для Сяо не требовалась даже награда. Мораксу это беззастенчиво льстило. — Нам предстоит ответственное дело. Воля Небес больше не способна управлять городом. Ее помощники, пожалуй, тоже. Не думаешь ли ты, что прекрасно с этим справится Гань Юй? — Моракс был чудовищно спокоен, говоря это. — Не без моей помощи, конечно.

***

Луна в небе, залившая светом окрестности, вселила в кости Нин Гуан холод. Она содрогнулась и окинула спальню взглядом, намереваясь укрыть плечи, но не стала. Ей не хотелось двигаться и терять единение с собой. Секунды ночи утекали. Утром она снова примет корону из обязательств и фениксом будет парить средь облаков, как того требует долг, но сейчас, когда город спал, она сбросила все свои наряды, отбросила бряцающие украшения и сделалась простой женщиной, наблюдающей за звездами из окна.Такие ночи остались для нее единственной роскошью, которая еще не успела приесться. В голову словно вкололи несколько длинных игл под предлогом исцеления. Та, кто ласковой рукою могла их безболезненно извлечь, ушла навечно. Нет, ее заставили уйти. Вынудили оставить любимые угощения, красивые побрякушки, живописные закаты, которые они вдвоем любили, искренне любили. Нин Гуан оставалось теперь любить за двоих.