Дракон

Несмотря на тяготу смущения, проникшую в Чжун Ли с человечьей натурой, он все равно поддался. Невозможно было бы не поддаться тому, что его соблазняло. Бай Чжу, его личное искушение, выглядел как дух из весеннего сна. Его довольство питалось взглядом Чжун Ли — голодным, выдававшим все тайные намерения. Стойкость должна была пошатнуться. Живость созревшего страстного желания наконец соединила разгоряченных мужчин воедино: Чжун Ли бросился на кровать, как пес за брошенной костью, и позволил себе побыть слегка несдержанным. Разведя ноги Бай Чжу, он примостился меж них, руками отрезав пути к отступлению. Каждой секунды пламенных поцелуев было мало. От вздохов, которые они делили, пытаясь набраться сил для новых свершений, жар разливался по щекам и заползал в глотки. — Расскажи мне, — Чжун Ли не мог унять свои бушующие чувства, одновременно в нем неистовствовали возбуждение и тревога. Никогда до этого Чжун Ли даже думать не мог, что Бай Чжу мог бы выглядеть столь развратно. Ни один мастер литературы эротического жанра, ни один художник, освещающий красоту человеческих тел, — и те не смогли бы запечатлеть в своих работах нечто, во что превратился Бай Чжу. Самое соблазнительное в нем — его нежность — обуяла, обволокла всего Чжун Ли, словно обвив руками наяву. Так вышло, что его белая кожа будто светилась в потемках, и Чжун Ли не преминул попробовать любимого на вкус. Длинный язык, едва раздвоенный у кончика, пощекотал шею мужчины, прошелся по острым ключицам, взбудоражил все самое сокровенно-тайное в душе Бай Чжу. Он шумно выдохнул, его голос, как легкий мазок на картине, завершил шедевр, из-за которого Чжун Ли точно сошел с ума. — Ты само искусство, — проговорил Чжун Ли, наполненный разнузданным благоговением, — ты самое превосходство. Если бы ты только мог взглянуть на себя моими глазами… Вряд ли бы ты устоял. Вряд ли бы устоял даже каменный идол, Бай Чжу. Трепет подстрекал Чжун Ли действовать быстрее, пока что-то не перегородило путь, не отняло его драгоценности, и он, встретив только смазанные поцелуи, продолжал ласкать Бай Чжу. Ему не хотелось ничего, только осыпать его хвалениями и языком искать его чувствительные места. И казалось, что чувствительный Бай Чжу повсюду. Любое мокрое прикосновение заставляло его дрожать и громко возвещать о своем восторге. Он не проронил ни слова, но стоило Чжун Ли от избытка чувств слегка прикусить его плечо, он тут же взбрыкнулся и опустил ладони Чжун Ли на свой живот. Он умел отвлекать, умел завораживать внимание, а Чжун Ли уж слишком его любил, чтобы отказывать. Позволение на любой каприз он вверил в руки благоверного, который был поглощен страстью и на ней словно сосредоточен. — Бай Чжу, все хорошо? Твое самочувствие… меня волнует больше всего на свете. — Ни слова не говори о самочувствии, — вдруг возразил Бай Чжу и притянул лицо Чжун Ли собственноручно так, что их носы соприкоснулись. — Каждый раз, как ты дотрагиваешься, я горю. Дорогой мой, разве в таких условиях можно поддержать светскую беседу? Чжун Ли не находился с ответом. От невинных слов Бай Чжу его неслабо повело. — Скажи еще раз, — сдавленно попросил он, забыв о вежливости. — Сказать что? Что ты мой дорогой, мой любимый? Или что моя кожа требует, чтобы ты продолжал меня трогать? — Бай Чжу… — мужской твердый голос выдавал Чжун Ли. Он был уже не в себе. — Скажи что-нибудь. Я хочу слышать тебя, — Чжун Ли не мог унять свои бушующие чувства, одновременно в нем неистовствовали возбуждение и тревога. — Как ты жил эти дни? — Странные происшествия и странное дело, Чжун Ли. Не хочу сейчас говорить о плохом. Может, поговорим о тебе? — с этими словами Бай Чжу распахнул рубашку на мужчине и облизнулся, сжав грудь пальцами и скользнув самыми кончиками по соскам. — Погоди!.. Энергичность покинула тело Бай Чжу, его разморило возбуждение. Он стал одержим тем, что нащупал на груди и животе Чжун Ли. Твердая, похожая на рассыпанную мору, слабо поблескивала чешуя. Чжун Ли замер в ожидании громогласного возмущения, но трепет бедер Бай Чжу и его немедленный поцелуй в шею помогли нервам расслабиться. — Ты от меня скрыл какое-то недомогание? — нежно, даже осторожно поинтересовался Бай Чжу. Выражения его лица Чжун Ли не видел — прикрыл глаза, отдавшись тому, что с ними творило обоюдное вожделение. — Ничего страшного. Я знаю, как это вылечить. Видел такое множество раз… Поцелуи заткнули начавшуюся научную лекцию. Чжун Ли был бы рад послушать своего возлюбленного в другой раз. Он с удовольствием наберется у него неоценимых знаний, почерпнет что-то новое и обязательно вставит словечко своего мнения, но все это будет потом, когда на них останутся следы, когда любовь их расцветет сызнова, напоенная горечью долгой разлуки и чудесной сладостью долгожданной близкой встречи… Сейчас Чжун Ли не хотел бы запоминать время следующего сеанса и условия их совместной работы. Губы запылали от долгой мокрой ласки, и Чжун Ли вынужденно прервался. Вид был чудесен, хотя и полумрачен: на лице Бай Чжу расцвела живительная краска. Его взгляд поменялся, но Чжун Ли не хватало сил на складные мысли, чтобы объяснить себе эту перемену. Недолго раздумывая и не сильно дружа с головой, он потянулся к лицу Бай Чжу и ухватил пальцами за мостик очков. — Можно? — его вопрос был некстати, так как движение уже почти избавило Бай Чжу от лишних предметов, которые мешали целоваться и смотреть одичавшему лекарю в глаза. — Да. Бай Чжу, лишившись очков, упер усталый взгляд в потолок, встретив темноту. Случилось самое страшное из всего, что он мог предположить — он уверился в подозрениях и поддался сладострастию собственной влюбленности. Сколь мудр он ни был, сколь напуган он ни был, неотвратимость влечения и удовлетворение, которое дарил ему, казалось бы, теперь уже незнакомый мужчина, просто сводили с ума его неискушенное сознание. Напичканный разумностью, Бай Чжу просто не мог отказаться от нового ощущения, которое сжигало его внутренности и приятно грело нутро. Каждый случайный взгляд на чешую причиняла ему боль, а поцелуи Чжун Ли тут же ее исцеляли. Его губы получили дозволение властвовать всюду: на груди, на впалом животе и даже ниже, на косточках, обтянутых кожей. — Можно? — снова спросил Чжун Ли. Вопрос его скрывал такое страстное, алчущее нетерпение, что даже ласковый тон не сумел выдать это за нечто целомудренное. Словно оттягивая самое сладкое, Чжун Ли больше не смотрел Бай Чжу в глаза, теперь он капал слюной и наслаждался видом исцелованного тела. — Дорогой, — это слово слетело с губ Бай Чжу с надеждой привести Чжун Ли в чувство, но сильнее распалило его, — как ты хочешь это сделать? — Так, как скажешь ты, — мазнув губами Бай Чжу между ног, с хрипотцой в голосе сказал Чжун Ли. Его согласие на все подсказало — он в крайней степени раздразнен и теперь не отступит, каких увещеваний ни применяй. Бай Чжу упустил момент, когда стоило натянуть поводья и упереть шпоры в разгоряченного жеребца. Он сам слишком увлекся экспериментом, сам отдался во власть страсти, и теперь, когда мысли уже покинули его и оставили место для ощущений, Бай Чжу сводил ноги на плечах Чжун Ли. Надежды на побег испарялись из него, как влага под влиянием тепла. — Я бы хотел принять тебя, но сегодня это невозможно, — выдавил Бай Чжу, все еще глядя в потолок. Чувства в нем плескались смешанные. Он говорил правду, и от этого становилось скверно. Из-за своей наготы ему становилось зябко. — Это такая ерунда, — нескладно ответил Чжун Ли, еще раз поцеловал лекаря во внутреннюю сторону бедра. Из-за теплого дыхания Бай Чжу зажмурился, как будто ласка предполагала укус острыми зубами, но этого не последовало. От жара любви у него остались сущие крохи, которые он использовал, чтобы дотянуться до флакончика масла. Процесс был запущен, и просто уйти Бай Чжу не смог бы — его конечности не слушались, а еще Чжун Ли был доведен до крайности. Оставить его вот так — преступление против морали. — Разотри это там, где сейчас целуешь, — флакончик оказался у Чжун Ли в руках, и он покорно последовал совету, не подозревая бестолковой головой, что же Бай Чжу задумал. — Я тебя люблю, — бездумно, совершенно невпопад заверил Чжун Ли, отчего у Бай Чжу все внутри затрепетало. Кипение противоречий в нем усилилось — пока его бедра натирали маслом, пахнущим травой, и говорили о пламенной любви, взгляд Бай Чжу неблагодарно и позорно возвращался к отблескам на животе Чжун Ли. И после этого взгляд снова обращался в потолок. Видя, что любимый потерял инициативу и как будто стал менее заинтересован, Чжун Ли попытался исправить ситуацию поцелуями: снова оказался на уровне лица Бай Чжу, снова влез языком ему в рот, снова заставил себя полюбить и возжелать. Бай Чжу зажмурил глаза, обнял мужчину за шею и поддался его немым уговорам. Между бедер приятно холодило из-за обилия масла. — Как мой дорогой до сих пор терпит? — с нежностью прошептал лекарь на ухо Чжун Ли. — Разве мой любимый не хочет немного поразвлечься? От одних только слов Чжун Ли готов был выть, рвать зубами подушки. Бай Чжу метил его «своим дорогим», «своим любимым», как тут удержаться? — Бывает такое, что благочестивость настаивается в людях, как вино, — Чжун Ли приспустил с себя расстегнутые брюки и белье, — но вместо святости получают крайнюю стадию распутства. Раньше я не понимал этого… Бай Чжу перестал дышать, ощутив, как Чжун Ли схватил его за ноги и стиснул их. Полувсхлип вырвался из него против воли. — А теперь все понимаю. Просто нужно влюбиться. — Оставь размышления на потом. Лучше скажи еще раз, что любишь меня. Чжун Ли поцеловал Бай Чжу под коленом. Мужчина, которого Бай Чжу полюбил, был жутким занудой… Неужели, помимо прочего, он был еще и девственным, нетронутым цветком? Это было бы странно в высшей степени. — Я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя, — как обезумевший, повторял Чжун Ли. Кожей Бай Чжу отчетливо ощущал, что он пытается сделать, пришлось немного помочь ему, раздвинув слегка ноги. Он все еще держал их сомкнутыми, но твердый член все же вошел в едва видимый зазор, где хлюпало масло. Извращение, на которое они пошли, сорвало Бай Чжу крышу. Втискиваясь в узость меж бедер своего любимого, Чжун Ли продолжал повторять что-то о своей любви. Его глаза были закрыты. Лекарь пользовался этим, чтобы рассмотреть его лицо: нахмуренный, Чжун Ли выглядел безобидным и уязвленным. Каким-то в особом роде милым, как показалось на мгновение. Этот самый образец привлекательности вошел во вкус и выбрал темп, с которым теперь удовлетворялся. Бай Чжу старался держать ноги в напряжении, чтобы мужчине было приятнее. Самому ему хотелось прикоснуться к себе, но сил, чтобы поднять руку, не нашлось. Он любовался бессилием Чжун Ли, которого околдовала возможность заниматься развратом с тем, кто терзал ему сердце. — Я краду твою святость, — не выдержал Бай Чжу. От скверного ощущения не осталось и следа, когда его ладонь все же сжала его собственный член. — И лишаешься своей, — сказал Чжун Ли. Он так крепко обнимал ноги Бай Чжу, что казался потонувшим в любви безнадежным сердцеедом. Прежде сдержанный, он звучал как загнанный конь и выглядел почти так же. — Если любить тебя означает предаться греху, разве это нормально? Люди ли мы после этого? На минуту повисла тишина. Осталось только медленное вдавливание члена меж бедер. Бай Чжу, чтобы все делать одинаково, тоже замедлил свои ласки. — Я люблю тебя, — вновь невовремя признался Чжун Ли и нетерпеливо бросил ноги лекаря, не выдержав возбуждения. Бай Чжу тут же потянулся и помог ему излиться. На живот попало… Зазвенело в ушах. Никакая самоласка не сравнится с удовольствием, которое приносит любимый человек — заключил Бай Чжу. Рычание Чжун Ли звучало инородно. Как что-то, что внутри него вдруг проснулось и теперь требовало завтрака. Бай Чжу пронзила стойкая уверенность, что теперь они, как животные, повязаны, хотя никакого проникновения не было. Просто их отношения отныне изменились навек. Сейчас их души соприкоснулись и составляли нечто цельное. Тела предались общему блаженству. Они вместе, пачкаясь в семени, обнимались и терлись друг о друга. Невинно привлекая Чжун Ли для поцелуев, Бай Чжу заметил, как потекло с его глаз красное средство для подводки. Он случайно испачкал ему щеки и нос и, чтобы не оставаться безнаказанным, специально клюнул его в эти кляксы, помарав себе губы. Абсурдная глупость составила для него высшую радость. Бай Чжу было легко на душе, но вовсе не из-за разрядки, которую наконец-то познало его тело: от одних только прикосновений Чжун Ли ему делалось легко и тяжко в одно время, каждая клеточка тела стремилась взорваться и выбросить массу энергии, чтобы эта ночь никогда и ни за что не закончилась. Запечатлеть в темноте их постыдное влечение, воплощенное в безустанной ласке, подольше наслаждаться тем, что любимый мужчина откликается на выученное имя — вот все, чего желал скромный лекарь с освобожденной насильно головой. Теперь его не начиняли темные тяжелые мысли. Вместо этого он предпочел бы быть наполненным кое-чем другим. От движения языка Чжун Ли на своем соске Бай Чжу несдержанно взвыл и с непривычки хотел заткнуть себе рот, но Чжун Ли, искренне насладившись реакцией, вдруг наполнился жаром вновь и стал таким активным, что лекарю не хватало сил даже попытаться приложить ко рту ладонь — настолько превосходно было ощущать, как Чжун Ли терзал одно из самых чувствительных мест. — Ты еще любишь меня? — выплеснулось из Бай Чжу, и сделалось это нарочно. Услышав это, Чжун Ли наконец пощадил его грудь, уже порядком порозовевшую и допускавшую отчетливое алое пятно. — Что бы ни случилось, — он приблизился к лицу Бай Чжу, чтобы лекарь, жмуривший глаза, мог отчетливо видеть золото, неистово горевшее во взгляде, — запомни и не развлекайся с этим знанием: я люблю тебя, как не способно более любить ни одно человеческое сердце. Бай Чжу готов был снова взвыть. Никто, кроме его любимого мужчины, не стал бы заводить таких речей во время разгоряченной близости. А его возлюбленный… Должно быть, просто не был человеком. Во всем Бай Чжу искал подсказки, подтверждения того сомнения, что терзал его последний месяц. И даже в поцелуй, сладкий донельзя, скользнула горечь возможной истины. Вновь расстроившись, Бай Чжу посчитал себя обездоленным и решил вернуть себе свое, чем бы это свое ни было. Слегка твердый член Чжун Ли бесполезно терся о бедро, и Бай Чжу приглашающе раздвинул ноги для него. — Только добавь масла, — предупредил он, закрыл глаза и задрал голову чтобы Чжун Ли в благодарность расцеловал ему шею. Пусть останутся следы. Пусть будут повсюду. Пусть задержатся на бледной коже. Оставшееся время выжрало из Бай Чжу силы и выносливость, хотя Чжун Ли и жалел его, и время от времени его ласки становились вялыми и ленивыми, он все же не мог оставить возлюбленного отдыхать. Кончив еще два раза, он улегся за спину Бай Чжу, обвил руками его тело, остановив ладони на груди, а пальцы — на сосках, и самозабвенно шептал ему о своей любви. Из потока, который выжигал Бай Чжу внутренности, он успевал выцепить отдельные слова: «люблю», «вечно», «твердь», «восхищен», «преклоняюсь». Попытки посмотреть на бесстыдника оказались тщетны. За потугу вырвать свое бледное, костлявое тело Бай Чжу получал лишь усиленные ласки. Если Чжун Ли надоедало издеваться, он расслаблялся и позволял расслабиться возлюбленному, но пальцев с покрасневших и немного вспухших сосков не убирал. Предел, к которому Бай Чжу приблизился в своей неге, отрезал окончательно все грустное, что еще могло в нем рождаться. — Я хочу спать, — сказал он так, чтобы Чжун Ли слышал. Исцелованная шея приняла еще одну мокрую ласку. — Мне так не хочется расставаться даже для отдыха, — проворчал Чжун Ли ему в волосы, предварительно избавившись от заколки. — Могу я остаться и ласкать тебя до самого утра? Бай Чжу простонал, не выдержав. За этот вечер с его рта и без того сорвалось много нетерпеливого шума, с Чжун Ли можно было позволить некоторые слабости. И пока этот бесстыдник ожидал ответа на свой глупый вопрос, его правая рука, более свободная в движениях, опустилась с груди на член и обхватила полумягкую плоть. Не видя лица Бай Чжу, Чжун Ли опирался только на частоту его дыхания и краткие мольбы о том, чтобы прекратить их маленькую игру. Чем больше Бай Чжу просил покоя, тем более Чжун Ли заводился. Слишком уж сладко Бай Чжу изнывал от обилия удовольствия. Он пытался прибегать и к хитрости, упрашивая «повернуться, так хочется поцеловать» и к угрозам, приговаривая «о немедленной расправе» в виде щипка. Чжун Ли для трепета перед таким был слишком толстокожим, поэтому продолжил терзать своего возлюбленного и сверху, и снизу. Бай Чжу, не привыкший к телесному удовольствию вовсе, был ужасно восприимчив, потому ему ничего не стоило изливаться от непродолжительных ласк. Чжун Ли не помнил себя: дрожь желанного тела, его запах и сдавленное, сдерживаемое мычание, перераставшее в слабый всплеск крика во мгновение оргазма — вот, чем Чжун Ли наслаждался более, чем собственным экстазом. — Хватит! Я больше не могу… — соврал Бай Чжу. Он мог бы кончить еще и еще. И где-то в глубине души ему этого ужас как хотелось. Однако же силы в действительности покидали его, и он промычал, повернув голову, непримиримо нуждаясь в поцелуе. В стыдливом смятении он увидел, как Чжун Ли подносил испачканную ладонь ко своему рту, тут же схватил его руку и утер краем одеяла, который использовал и до этого, а потом спихнул испорченное одеяло с кровати. Лишив необходимого и себя, и любовника, Бай Чжу как будто поставил точку в сегодняшних утехах. Осталась лишь нега, мешающаяся с подступающей дремотой. Мужчины переплелись всеми конечностями и лениво целовались, прикасаясь пересохшими губами и языками друг к другу. — Я люблю тебя. Даже скудный свет стал вдруг раздражать. Бай Чжу прижался к сильному телу Чжун Ли, обнадежившись легким сном, но Чжун Ли засопел скорее него. Из последних разумных соображений лекарь лежал с закрытыми глазами, пока его голова пыталась пережить последние несколько часов. Ни у кого не хватило выдержки, чтобы встать и погасить светильник. Блеск на ребрах Чжун Ли развратил в Бай Чжу святотатственное соображение, и он соскоблил пару отстающих чешуек с него ногтем и спрятал под покрывалом, заклиная себя запомнить эту мелочь. Слушая дыхание Чжун Ли, он никогда не был так покоен и так тревожен более в своей жизни, ни разу. Наутро, он знал, его настигнет правда. А пока он наслаждался своим новым бытием повязанного животного, охладившего любовный пыл, копившийся так долго. Ночь была покойна. Полностью погруженная в безмолвие, она позволила Бай Чжу передохнуть от бесконечного перегона мыслей внутри склонной к боли головы, от вечно ноющего сердца и ощущения легкой тошноты. А утро… Предвещая скорую гибель всего сущего, ласковое солнце робко осветило первыми лучами крохотную рабочую комнату, пробравшись в щели занавесей на окнах. Бай Чжу проспал не так много, однако его привычка вставать спозаранку не оставила его и теперь. Очнувшись, он обнаружил себя голым в объятиях Чжун Ли. Все воспоминания его, конечно, были свежи и по-прежнему будоражащими. Не менее впечатляющим остался и мужчина, более четырех часов не поменявший позы во сне, чтобы не выпустить возлюбленного из объятий. Чжун Ли походил на покрывшегося камнем блаженного, очаровательно застыл, сам образец совершенства и влюбленной кротости. Бай Чжу, не удержавшись шалости, прикоснулся к его лицу потрескавшимися, иссохшими губами. Единственный вольный проступок, который Бай Чжу внес в свою расписанную жизнь, отданную на растерзание жестокой судьбы. Самая малость, и та отдалась в нем юношески глуповатым восторгом. Но взгляд его предательски скользнул вниз, туда, где до сих пор блестели золотые пятна. Чжун Ли состоял из золота. Лилось из него золото, взор его был золотым, и теперь золото рвалось из его тела напрямую. Вспомнив о сохраненных образцах, Бай Чжу потерял ощущение эйфории. Как только Чжун Ли отпустит его, он вернется к своим несчастьям, вернется к тревожному поиску разгадок, вернется к той реальности, где не может вспомнить ни дня с человеком, которого так любит… И Чжун Ли, вяло промямлив о своей любви, нехотя открыл глаза. Бай Чжу был обречен. — Доброе утро. Нагота не то чтобы смущала, но Бай Чжу предпочел бы одеться, застав себя с незнакомцем, которому бы вверил свое тело еще множество раз. Если бы только это позволили обстоятельства! — Ты давно не спишь? Что-то случилось? — Чжун Ли, казалось, ничего не приводило во смятение. — Соскучился, — сказал Бай Чжу. — Проснулся полюбоваться тобой… Сердце лекаря содрогнулось в болезненной агонии. Слова его были, несомненно, искренни, шли из души, которая действительно была полна любви. Но, Чжун Ли, любви к кому?..

***

Не для всех ночь перед зимней природной спячкой была оплотом спокойствия и укрытием от опасений. Гань Юй, предвещавшая сверхъестественной догадливостью скорую беду, обнищавшая духом из-за переживаний, наконец встретилась лицом к лицу с гонцом, что принес дурные вести. — Властелин камня возвращается. Тяжелый вздох сделал весть как будто еще грузнее и печальнее. Неясное ощущение, конечно, развеялось, и теперь дышалось Гань Юй чуть легче, однако надвигающаяся лавина, которая перекроет воздух полностью, все же пугала ее неясной опасностью. Недоступное будущее отражалось в глазах Сяо. Он держал на лице полуулыбку, приподнявши уголки рта, и выглядел, как новорожденный птенец со взъерошенными перышками. Однако боль пережитых веков не истерлась из его взгляда насовсем — наверное, старые раны время от времени ныли. И нашелся кто-то, кто протянул ему спасительную пилюлю. — Но ведь он умер! И предварительно приказал почаще думать о его смерти! — сказала Гань Юй, встревоженная. На столе, как невольные свидетели, ее поджидали стопки неразобранных бумаг. Человеческие дела не терпели отлагательств. Жизнь бурлила и кипела каждый день, работа копилась. Едва ли хватило бы бессмертия, чтобы все упорядочить и привести в идеальный порядок… — Для обремененных властью архонтов такие понятия, как жизнь и смерть, разнятся с нашими представлениями. Ты не знаешь, каково нести на плечах ношу владения этой землей. Если он принял решение, в наших силах только принять новые реалии. — Своими ушами мне довелось слышать его последний приказ, Сяо… — Не говори о нем как о покойнике! — Сяо все равно что взорвался и размазал свой голос по стенам. — Хватит с тебя этой нелепости! Ты разве не слышала, что я сказал? Властелин камня возвращается. Все, что тебя может беспокоить после этой новости, это размах приема. — У Ли Юэ снова грядут перемены? С каждой секундой задержки Сяо все больше злился. Как посланец, он должен был посетить еще несколько адептов, и если все они последуют примеру обычно кроткой Гань Юй, то никакой ночи не хватит, чтобы всех оповестить! — Гань Юй… Тебя и вправду волнуют вещи, не требующие твоего участия? Я повторяю третий и последний раз: Властелин камня возвращается! Будь готова тоже вернуться ко службе, на этом все. Сяо растворился в темноте, но Гань Юй до самого рассвета не смогла спокойно дышать. Ее наполнила тревога, до того сильная, что постепенно, с каждым ночным часом она все больше казалась девушке настоящим паническим страхом. Запертая собственным состоянием в комнатке, она все больше и больше зацикливалась на самых ужасных мыслях. Ощущение жаркого гнева, которым Сяо окатил ее, до сих пор сохранялось в воздухе. Никакая прохлада глаза бога не способилась изгнать удушливый смрад. Что-то произошло, что Гань Юй пропустила, погребенная под шквалом заявлений и прошений. Воля Небес не посвятила ее в какое-то важное дело? Или она сама по рассеянности все продремала?..

***

Перекатывая несчастные чешуйки из ладони в ладонь, Бай Чжу заметил их удивительное сходство с морой. Как золотые монетки, они блестели меж пальцев и точно предназначались для покупки какой-нибудь прелестной безделушки, которая украсила бы его возлюбленного, сверкнула бы мелким камушком в его волосах или на его пальцах, а те монетки и дальше пошли бы по городу, выехали за его пределы, осмотрели бы мир, может, и вернулись бы через года… «Я люблю тебя». Стоило только допустить в голову мимолетную мысль о прошедшей ночи, и Бай Чжу уже был сражен гулом в животе. Изо всех своих волевых сил он пытался не вспоминать мужчину, который сотворил с ним все то, что он так долго хотел, и с которым, как оказалось, был едва ли знаком. Глубокий тяжелый вздох звучал так, будто сокрушалась сама ночная тишина. Проводя целые дни на ногах, Бай Чжу мог посвятить время своей новой одержимости только в глубокие вечера и ночи. Он жертвовал сном, принимая некоторые сильные препараты, и жевал мяту, чтобы бодриться и не клевать носом. Долгое время у него не было никаких зацепок, отчего и живость угасала. А страх нет. Золото в глазах Чжун Ли казалось ему таким знакомым, а его странности подтвердили его нужду в диагнозе. Бай Чжу отчаянно желал помочь. Его сердце уже не чувствовало всепоглощающей печали, оно было разорвано на кусочки обманом, природы которого он так и не познал. Что-то, что оставалось за пределом его великого знания, затмевало светила. Это был исполин, колосс, который раздавил бы Бай Чжу, если бы он осмелился приблизиться… И Бай Чжу неустанно каждый вечер делал маленькие шажки. Осматривая под увеличительными стеклами чешуйки, позорно украденные, Бай Чжу чувствовал не менее унижающее желание приложить их к губам и поцеловать. «Что ты сейчас делаешь, Чжун Ли? Крепко ли спишь? Что тебе снится? Может, прошлое? Что может видеть во снах человек, которого я знаю и не знаю одновременно? Не беспокоит ли тебя что-нибудь?» В одно мгновение все тело Бай Чжу как будто поразило молнией. Он все понял каким-то фрагментом разума, пока все остальные части рассудка уговаривали его все перепроверить. На чешуе виднелся странный узор, настолько причудливый, настолько виртуозный, что всю эту странность можно было бы принять за работу утонченного мастера. Такие вещи из памяти не уходят — и Бай Чжу на невесомых от шока ногах побрел в свою подсобку, чтобы откопать одно из своих главных сокровищ. Моракс умер, да здравствует Ли Юэ — так скандировали где-то год назад, когда очередная Церемония Вознесения возвестила о начале конца. Экзувию, разумеется, быстрые и многочисленные работники Цисин, быстро спрятали, но Бай Чжу, применив все свое красноречие и ассортимент предложений для Воли Небес, раздобыл некоторые части с останков. Кто бы мог подумать, что лекарь, избегающий долгого пребывания на солнце и запертый в четырех стенах исключительной нагрузкой, способен был похвастаться чешуей с тела самого Властелина камня? Бай Чжу лелеял этот секрет понемногу, просто уверенный, что рано или поздно это приобретение принесет ему пользу. «Может, тайна бессмертия кроется в плоти божества?» — так думал лекарь, заворачивая в шелковый платок несколько до сих пор сияющих чешуек. Теперь он трясущимися пальцами распутывал их. Только они упали ему на ладонь, сверкнув золотым отблеском, Бай Чжу уже был повержен неописуемым мандражом. Все еще сомневаясь, чтобы только сохранить сознание, Бай Чжу вернулся к рабочему столу. Его взгляд уже был мутным, он мало соображал и часто дышал. Чан Шэн обеспокоенно шипела, но лекарь не реагировал на ее вопросы. Он не реагировал ни на что. Момент, когда он направлял увеличительное стекло на две чешуйки для сравнения, показался ему удивительно долгим. И пусть бы следующая после него секунда никогда не наступала. Через неделю Ли Юэ обещал погрузиться в траур. Кто-то из жителей предложил держать нестрогий пост. Годовщина смерти обожаемого Моракса объемом внимания и торжественности путешественнику напомнила бы праздник. Бай Чжу, обмякнув на стуле, не видел смысла в праздновании. Ему не хватало воздуха, неловкий локоть его сбросил тетрадь со всеми драгоценными записями, чуть не захватив и свечу. Воздух встал в горле комом, и от кашля по вискам больно ударило. Совершенно идентичный излом, края, переливы, прекрасный узор — перед ним лежали несомненно одинаковые чешуйки, как две монетки моры, которых хватило бы на чашку любимого чая Чжун Ли.