Особое блюдо – ты

До совместного помешательства остаётся десять минут. Что для вас любовь? Какие ощущения вызывает в вас это слово? Трепет? Щемящую нежность? Тепло? Краску на щеках? Учащённое дыхание? Дилюк чувствует всё это. Он забыл эти ощущения, а сейчас они пробуждаются в нём вновь, расцветают пышными розами. Такие красивые алые розы – они обманчиво прекрасны, что не видно острых шипов под багряными лепестками. Капли крови остаются на зелени, а пальцы не чувствуют боли. Его кожу уже пронзили стальные иглы тайн. Все тайны Кэйи больно ранят, но не эта. В этом секрете столько доброты и заботы; и его брат такой красивый и нежный в золотистых лучах, которые утопают в глубокой синеве прядей. Когда смотришь на человека, который тебе нравится, то зрачки расширяются. Правда ли, нет – зрачки у Дилюка суженные. – Хорошо. Угу, – что-то подтверждает про себя Кэйа, – это хорошо. Я так рад! Тебе же хорошо, да? Кэйа тоже смотрит в его глаза. Звёздочка в мутном море радужки сжалась до тонких росчерков в отражении предрассветного неба на водной глади. – М-м-м, – неопределённо мычит Дилюк. Он действительно не знает, как себя чувствует. Эти ощущения для него абсолютно незнакомы и непонятны. Пугающие, но сейчас он не чувствует ни страха, ни других негативных эмоций. – Ну же, не стесняйся. Давай я тебя развяжу, если ты пообещаешь никуда не убегать. Обещаешь? – Да, – отвечает Дилюк. Но это ложь. Его разум опьянён, затуманен, искажён, но не повреждён полностью. Он помнит всё, как через муть сладкой воды, настолько сладкой, что мысли прилипают к костям черепа. Поэтому он помнит, как оказался здесь, и всё, что было после. Ему безразлично на сотворенное Кэйей за последние сутки из-за этой сладости, но желание и побуждение тела сбежать отсюда ещё остаются в нём. – Хорошо, – повторяет опять это слово Кэйа, как будто во всей этой ситуации есть хоть что-то подходящее под понятие хорошего. Капитан кавалерии приподнимается с оседланных им бёдер и пододвигается немного вперёд, чтобы было удобно развязать верёвки, что опутывают левую руку. Перед глазами Дилюка движутся сильно выступающие рёбра под смугло-бледной кожей. Кэйа заметно похудел, но никто этого не замечает. Все видят капитана, но не видят его состояние, его худобу, его узкие зрачки, его странное поведение, более странное, чем обычно. Возможно, Дилюк должен был заметить, он обязан был заметить, но игнорировал по привычке. Каждый раз смотрел на Кэйю в таверне, но предпочитал промолчать, не вмешиваться, лишь раздражался от его поведения. Тонкие пальцы развязывают узлы, ослабляют путы на затёкшей руке, а Дилюк только безвольно лежит с полуприкрытыми глазами и думает непонятно о чём, но точно не о тощих рёбрах его брата. Без сдерживающих верёвок бледная, отдающая синевой рука падает на голый матрас. Глухой такой звук – пуф; а затем – прыг: чуть пружинит от упругой поверхности. Из-за этих звуков алый мутный взгляд падает на посиневшую руку, и Кэйа тоже обращает на неё внимание. – Прости, наверное, слишком туго завязал, – извиняется он. – Давай я разотру руку. Холодной руки касаются горячие пальцы, начинают массировать и растирать мышцы и кожу. Это должно быть больно, но боль не чувствуется, только тепло и приятное жжение. А Кэйа всё продолжает и продолжает растирать онемевшую руку, возвращать чувствительность конечности, кажется, что он завис за своим занятием. – Достаточно, – останавливает Дилюк. – Ты ещё ноги должен развязать. Тепло с уже потеплевшей руки исчезает, и Кэйа поворачивается и ползёт по кровати к ногам. Он становится между разведённых ног в довольно забавную позу на колени, зачем-то приподняв зад. Выгибаясь, он начинает развязывать узлы верёвки в изножье кровати, а его зад то приподнимается, то опускается. Дилюк должен радоваться, что до побега остаётся совсем немного, но он, Бездна раздери, тоже зависает. Он зачарован тонкими белыми шрамами на ягодицах, они кажутся ему такими интересными и красивыми. Не соображая, что делает, Дилюк приподнимается и проводит пальцами по гладкой коже с шероховатостями. Тёплая, нежная, приятная – это всё так ярко ощущается под пальцами; но кожа на кончиках немного грубая, поэтому хочется дотронуться чем-то более нежным и чувствительным. Губы оставляют лёгкий поцелуй на смугловатой коже. Она такая мягкая и нежная. Ещё один поцелуй, и ещё, и снова. Дилюк должен думать о побеге, а думает только о теплоте и мягкости кожи под его губами. Он попал в ловушку этих ягодиц, и он продолжает оставлять поцелуй за поцелуем. Какая сладкая ловушка. – Что ты делаешь? – спрашивает Кэйа. – Хочешь меня возбудить? – Я не знаю, что делаю, – шепчет Дилюк, щекочет дыханием ласковую кожу. Он правда не понимает, почему делает это, но ему так нравится. Только желание целовать, ощущать и наслаждаться шёлком с тонкими складками. Как жаль, что кто-то испортил это прекрасное одеяние, и не исправить этих складок на ткани, не разгладить их долгими поглаживаниями, жаром прикосновений. Пальцы оглаживают каждый шрам, скользят по изгибу, раздвигают, проходят по промежности. – У тебя здесь всё засохло, – произносит Дилюк, когда чувствует тонкую корочку своей кожей, и видит следы белёсого на тёмном. – Дилюк! – вскрикивает Кэйа, ощущая прикосновения к круговым мышцам. – Что? – спрашивает он, продолжая оглаживать сжатые мышцы. Кэйа выгибается ещё сильнее в спине, он пытается развязать вторую ногу, но пальцы начинают плохо его слушаться. Верёвка выпадает из рук, и он хватается за перекладину изножья, приподнимает выше свой зад. Эта картина завораживает и очень нравится Дилюку. Если он продолжит поглаживать это сжатое колечко, то Кэйа будет также красиво выгибаться и подрагивать? Если да, то он продолжит. Засохшая сперма отшелушивается от аккуратных движений, опадает вниз мелкими частичками. Кэйа легко дрожит, сдавлено поскуливает и мычит через сомкнутые губы. Он немного подаётся назад, подвиливает ягодицами, а затем охает, когда чувствует на копчике прикосновение губ. У него больше нет сил сопротивляться желанию и жару, и Кэйа разворачивается, бросается на его брата, но совсем не в братские объятия. – Ты сам меня довёл, – обвиняет он Дилюка, повалив того на упругий матрас. Руки заключают в кольцо красноволосого парня, захлопывают сладкую ловушку и не оставляют путей к отступлению. Снова хитрый лис поймал свою пташку, а пташке больше не страшно. Инстинкт добычи, инстинкт хищника – всё больше не имеет значения. Есть только жар, есть одно удовольствие и эти переплетающиеся руки. Ни перья, ни шерсть, только обнажённая кожа под голодными прикосновениями. Они так голодны до этих ласковых касаний, а насыщение не наступает, сколько не трогай. Непонятно, чьи руки скользят по груди; неизвестно, чьи пальцы касаются губ; неясно, кто сжимает в объятиях горячее тело. Только двое парней не могут оторваться друг от друга, нежат и греют мягкими поцелуями по коже, растворяются в них. Дилюк хочет больше контакта, хочет обвить жаркое тело ногами, но одна из них всё ещё связана. Он хочет чувствовать бёдрами, голенями и ступнями, но на них ненужная одежда. Поэтому он легко отстраняет от себя исхудавшего парня. Пальцы развязывают с трудом узлы и мотки верёвки, потому что одна рука всё ещё тяжелая и плохо слушается. Когда с путами покончено, он оголяет свою нижнюю часть, ведь так велико желание обвить ногами стройные бёдра. И Дилюк прижимается, притягивает вновь к себе Кэйю, который так жадно льнёт обратно. Ленивые ласки и долгие изучающие прикосновения продолжаются с новой силой. Им так тепло, а вместе ещё теплее, что даже жарко. Этот жар всё больше погружает в пелену и так помутнённый рассудок. Дилюк хотел сбежать, хотел вырваться, а теперь хочет только попробовать на вкус губы его брата. Как это порочно, но как сладко. – Ах, – выдыхает Кэйа после первого лёгкого прикосновения к его губам. Он сам сразу же тянется к горячим устам напротив. Его нога скользит вверх по бледному бедру, а вторая проталкивается между ними. Руки его крепче сжимают обнятую спину. Так близко, так тесно и так приятно, что мозг начинает плавиться от этого удовольствия. Поцелуи становятся откровеннее, глубже и влажнее. Языки медленно переплетаются: мозг Дилюка тоже уже расплавился, растаял. Их поглощает и утягивает всё глубже, где есть место только наслаждению и нет места для лишних мыслей. Этим мокрым поцелуям нет конца, нет конца и ласкам. Время не имеет значения для никого в этой комнате. Если бы они обратили на него внимание, то знали бы, как долго они растворяются друг в друге. Минута или час, сутки или год – есть ли разница, когда тебе хорошо, а в голове пусто. Стройная смуглая нога скользит меж бледных бёдер, трётся о возбуждение, которое соприкасается с возбуждённой плотью напротив. Чья-то рука спускается между горячих тел и обхватывает крепко два вставших члена. Чей-то стон срывается с губ, а ему вторит стон с других влажных уст. Бледные и смуглые руки путаются на твёрдой плоти, оттягивают нежную кожицу; тёплые и влажные языки путаются в горячей полости, слизывают чужой вкус. Стоны глохнут и поглощаются на выдохе, как самый вкусный нектар. До самой большой ошибки в жизни Дилюка остаётся одна фраза. Еле отрываясь от губ, Кэйа горячо шепчет в них: – Хочешь меня? Хочет ли Дилюк мужчину, бывшего брата, человека, с которым рос под одной крышей и ел из одной тарелки? Хочет ли он Кэйю? Тот Дилюк Рагнвиндр сказал бы пойти протрезветь этому паршивцу. Этот Дилюк Рагнвиндр хочет наслаждаться прикосновениями и теплом. А его член возбужден. Обычно, когда у тебя эрекция, значит тебя кто-то возбуждает и ты его хочешь, будь то фантазия или человек. Кэйа не фантазия, а вполне реален, значит он его хочет. – Хочу, – итог банального и короткого умозаключения в опьянённом мозгу. – Тогда подожди меня, я быстро. Дилюк нехотя выпускает горячее тело из объятий. А Кэйа почти убегает куда-то из комнаты, слышно только хлопанье каких-то дверок из глубины дома. Не прошло и пары минут, как худой парень возвращается с какой-то баночкой в руках. – Сейчас немного согрею, – говорит Кэйа, сжимая баночку руками, и садится рядом на кровать. – Что это? – То, что поможет нам заняться сексом. Сексом? Да, именно этим они должны заняться. А чего ещё стоило ожидать? И теперь Дилюк пойдёт на это по своему желанию. Если бы, конечно, желания его диктовал не помутнённый рассудок, то подобного никогда не повторилось по его воле, но только теперь его воля в плену наркотика. А этому наркотику очень нравятся нежные и интимные прикосновения, и нравятся яркие фантазии и безумные идеи. Металлическая крышечка падает на пол, слегка звенит и укатывается куда-то. Согретую баночку длинные смуглые пальцы протягивают к лежащему на кровати парню. – Растянешь меня? – спрашивает Кэйа. – Это будет довольно непросто, потому что мышцы сильно сжаты. Ты же справишься? Нет такой задачи, с которой бы не справился Дилюк. Поэтому он сейчас абсолютно в себе уверен и только кивает головой, забирает из рук теплую баночку. Кэйа полностью залезает на кровать, снова становится в похожую позу, когда развязывал ноги, только более удобную и поближе. Длинные ноги расставлены по бокам от тела под ними, а обладатель этих бесконечных ног замирает в ожидании. Долго себя ждать Дилюк не заставляет. В ёмкости оказывается какая-то жирная мазь, вероятно, косметического происхождения, всё же капитан тот ещё пижон. Наверно, её надо нанести на это туго сжатое колечко, а дальше что? Ладно, станет понятно по ходу. Щедро зачерпнув мази, Дилюк подносит руку к анусу, наносит эту смазку в область заднего прохода, а затем пытается протолкнуть сразу два пальца. – Эй! – вскрикивает Кэйа. – Ты что делаешь? Ты что, ни разу не занимался анальным сексом? – Тот раз не считается? – фыркает Дилюк. Естественно, он не занимался подобными извращениями. – Нет, конечно. Какой же ты скучный! – вздыхает капитан извращения. – Так бы и сказал, что не умеешь. Сначала расслабь мышцы входа. Медленно и аккуратно, понял? – Угу. Дилюк начинает медленно поглаживать и массировать сжатое колечко, втирать эту мазь. На здоровье, братец! Теперь у тебя самая увлажнённая задница на свете. – Молодец, продолжай, не жалей смазки, – хвалит его Кэйа и расслабляется. Похвала – это всегда приятно. Казалось бы, куда больше, но пальцы зачерпывают ещё мази, продолжают оглаживать и разминать проход. Это рыжеволосый тоже находит приятным, поэтому чувствует, как сильнее напрягается его член. Он продолжает повторять эти медленные и нежные движения, а затем на пробу пытается протолкнуть немного фалангу вглубь, самый кончик. – М-м-м, хорошо, продолжай, – мычит и постанывает Кэйа: всё же эта зона очень чувствительная. Мышцы очень напряженны, но под длительными ласками начинают сдавать оборону. Первая фаланга погружается внутрь и это очень необычно для Дилюка, всё же он в первый раз занимается подобным. – Ах, умничка! А теперь разминай медленно внутри и как можно больше сма-а-азки, – стонет синеволосый, когда чувствует внутри внезапное круговое движение увлажненного пальца. В немного раскрытый проход снова проникает фаланга с горсточкой мази на конце. Дилюк начинает медленно и долго разминать сфинктер только одним пальцем, добавляя каждый раз ещё жирной смазки. Когда колечко мышц поддаётся без сопротивления, он рискует протолкнуться чуть дальше. Там тоже есть некое сопротивление, поэтому он массирует и двигается снова и снова. Он так сосредоточен за этим занятием, что только на второй раз слышит, что ему пытается сказать Кэйа. – Ау? Попробуй добавить второй палец. – Да, – завороженно отвечает ему. Второй палец с небольшим усилием, но проникает в тесный проход. Два пальца уже растягивают отверстие Кэйи, а он от этого кайфует и стонет, начинает ласкать свой стоящий член. От этого внутри он ещё больше расслабляется и растягивать его становится проще. – Ты так стонешь. Тебе приятно? – спрашивает Дилюк. – Конечно, братик, – и это «братик» он стонет. – Заводит называть меня братом, когда занимаешься подобным? – Дилюк облизывает ягодицу после своего вопроса. – Ах, да-а-а, глубже, братик Дилюк, – только скулит этот извращенец. Ещё глубже проникают в Кэйю пальцы, там уже нет такого сопротивления. В глубине гладко и жарко. Наверное, там тоже надо смазать – мысль в красноволосой голове. Поэтому внутренности тоже смазывают пальцы, оглаживают стеночки, а в моменты, когда Дилюк проходит по какой-то точке внутри, Кэйа начинает ещё громче стонать. – Добавь ещё, – произносит через стоны синеволосый. Его понимают прекрасно, что речь вовсе не о смазке. Третий палец проникает в уже расслабленное отверстие, растягивает; а перекрестив внутри пальцы, Дилюк начинает толкаться в это жаркое нутро. – О, боги, Дилюк! А у тебя талант, – то ли смеётся, то ли скулит Кэйа. В проходе становится так легко двигаться. Конечно, ещё ощущается приятное давление, и от фантазии, как его будут сжимать эти стенки и мышцы, член приятно тянет. – Можно уже в тебя войти? – тяжело дыша, спрашивает Дилюк. – Да, – быстро отвечает Кэйа. – Смажь член только, – добавляет он сбитым дыханием. Растирая по плоти смазку, Дилюк наслаждается трением и прикусывает губу, когда думает о том, что сейчас сделает. С закусанной губой он приставляет набухшую головку к растянутому анусу. Приятная судорога проходит по телу, когда головка касается тёплого колечка. Обхватив бёдра пошлого капитана, он толкается внутрь головкой. – Ах, – выдыхает Дилюк от этой тесноты. Внутри так узко, уже чем в девушке. Прикрыв глаза, он начинает медленно продвигаться дальше. Судя по шумному дыханию и постанываниям снизу, он всё делает правильно. Самое время задуматься, чем он занимается и с кем, но в голове так приятно пусто – в ней только наслаждение. Поэтому Дилюк погружается всё глубже и глубже внутрь человека, которого называл братом. Он не против даже назвать так Кэйю, если его это так заводит. Всё же в этом есть что-то такое. Войдя по самое основание, его так сильно сжимает, что перед глазами вспыхивает. – Ты такой узкий, братик, – шепчет Дилюк. От его слов Кэйа снова сильно сжимается, и стоны срываются с губ обоих парней. – Дилюк, блять, это так… – Да, Кэйа, – соглашается он. Первый толчок тоже выбивает стоны из обоих братьев. Как же это порочно и сладко. Можно продать душу Бездне за это наслаждение. Дилюк снова толкается медленно внутрь тесноты и жара. Пальцы крепко держат смуглые бёдра. И ещё один медленный, но уверенный толчок. В мозг бьёт ключом удовольствие, которое увеличивают опиаты своими цепкими лапками, стальными иглами. Они качают кайф по венам; огонь растекается под кожей; пелена похоти застилает глаза. Движения становятся быстрее, стоны становятся громче. Член скользит по увлажнённому проходу, а там всё так плавится от трения. Время в этой комнате ненужная величина, утратившая смысл концепция. Можете закопать Архонта Времени, если он существует. Им двоим оно больше не нужно, если оно способно прервать это соитие. Они исчезают в друг друге, теряют себя, свой разум и обличие. Непристойные восхищения, непозволительные обращения, бесстыдные стоны отражаются от стен. Если это сон, то самый пошлый; если это фантазия, то самая запретная. Как сладок запретный плод, так и сладки губы брата. Так хочется вкусить их ещё раз. Дилюк выходит из Кэйи, разворачивает его и притягивает к себе для поцелуя. Он наслаждается этими мягкими устами. Когда Кэйа пододвигается ближе и пальцами направляет в себя член, то он глотает чувственный стон и все последующие. Теперь капитан кавалерии оседлал его бёдра и скачет на них, уносит его в край эйфории. А руки мнут исхудавшие, но всё ещё соблазнительные ягодицы. – Дилюк… Дилюк… – шепчет сквозь это безумие Кэйа. И Дилюк бездумно повторяет имя этого красивого парня, ведь оно такое приятное и нежное. Иногда вперемешку со стонами и именам добавляется «брат», что только больше возбуждает обоих парней. Это одержимость, зависимость. Они уже закопали время под толщей земли, поэтому не замечают, как солнечные лучи через просвет штор меняют своё положение на грязном полу спальни. Они только меняют позы одну за другой: на животе, на спине, на коленях, сидя – и так снова. Только бесконечные толчки и вспотевшие ласкающие друг друга тела. Хочется кончить и повторить, но ни у кого из них это не получается. Поэтому они продолжают это помешательство, а выносливость не кончается в натренированных телах. – М-м, представь, что мы бы занялись этим на винокурне, – тяжело дыша, начинает Кэйа. – Прямо на обеденном столе, перед всей прислугой и работниками. Представь лицо Аделинды, краснеющих горничных. Закрыв глаза, Дилюк представляет эту картину, от чего сильнее начинает толкаться в лежащего на спине Кэйю. Представляет, как бы брал его на этом столе пред всеми. – А представь, если бы я тебя трахнул прямо в таверне, разложив на барной стойке в разгар вечера, – поддерживает эту игру Дилюк. – Как смотрели бы на тебя хмельные обделённые вниманием девицы и пьяные сослуживцы. Как бы все обсуждали потом, какая ты шлюха. И Кэйа воображает всё услышанное, от чего сжимается. А слово «шлюха» ему очень нравится и, судя по всему, Дилюку тоже. – Будешь моей шлюшкой, сэр Кэйа? – жарко шепчет Дилюк и наслаждается теснотой напрягшихся мышц на члене. – Да-а, – стонет капитан. – Я буду шлюхой брата. А ты будешь меня брать прямо на торговой пощади у всех на виду. Твои поклонницы будут кусать от зависти губы при виде этой страсти. – Конечно, – не может остановиться Дилюк, как не может остановиться входить в горячее нутро. – Я буду тебя трахать везде, братик. Я завалю тебя прямо в штабе рыцарей перед всем взводом. Мужчины будут пожирать глазами твое растраханное отверстие. После того, как я закончу, то разрешу тебя взять им всем по кругу, ведь ты моя сучка. От этих слов Кэйа жалобно скулит и трясётся, судорожно сжимается и надрачивает себе. Фантазия так ярко рисует всё в одурманенном воображении, что сложно не поверить в представляемое. А Дилюк дальше говорит и говорит пошлости: – Ты хотел, чтобы мы продавали твой наркотик? Я буду продавать рыцарям тебя и твою дурь. Они будут трахать тебя так же долго, ты не будешь спать, а только скользить с одного члена на другой. Они разорвут тебя в кровь, а ты приползёшь ко мне из последних сил. Я тебе дам твой заветный укол, а пока ты будешь теряться в нём, я войду в тебя по крови и чужой сперме, пока ты не отключишься, моя шлюшка. И это оказывается слишком для Кэйи. Последний раз проведя рукой по члену, он до невозможности сжимается и наконец кончает. Почти сухо, только немного спермы выступает из измученной плоти; а его всего трясёт, и он кричит, даже не стонет. От охватывающих плотно плоть колец Дилюк тоже хочет кончить, но у него не получается. Поэтому он продолжает входить снова и снова в подрагивающего и скулящего парня. Он не даёт Кэйе прийти в себя, только толкается одержимо вглубь и стонет от мучительного наслаждения, которое сводит его с ума. Это должно быть неприятно, может даже больно, из-за высокой чувствительности в послеоргазменном теле. Героин в крови вытесняет боль и неприятные ощущения, оставляет только кайф. Поэтому Кэйа слабо скулит и кусает губы. Он то пытается оттолкнуть Дилюка, то притянуть ближе. Рыжеволосого это отвлекает, и он разворачивает парня на живот, не оставляя тому варианта, кроме как царапать матрас и пускать в него слюни. От такого долгого секса кажется, что внутри капитана останутся мозоли, если такое возможно. Уж сидеть без своего героина на своей пятой точке он точно не сможет долго. Дилюк лишь насилует и насилует исхудавшее тело. Пот с его лица падает на смуглую спину, которая покрыта собственным потом. Солёные лужицы собираются во впадинах позвонков. Как же ему хочется наконец кончить, что голова идёт кругом. Какая-то внезапная идея, идиотская фантазия ударяет в рыжую голову. Дилюк приставляет палец к отверстию, которое растягивает член, и пытается протолкнуть его внутрь. – Что ты делаешь? – сдавлено произносит Кэйа. А палец с трудом проникает внутрь. Дилюк чувствует, как натягивается колечко мышц, как пытается вытолкнуть его, и это так охуенно. – Я чувствую, как движется внутри тебя член, – смеется безумно Дилюк. – Это восхитительно. – Не надо, – просит Кэйа, он должен испугаться, его тело кричит остановиться, но мозг лишь посылает слабое сопротивление речевому аппарату. – А-ха-ха, это так необычно, – сходит с ума Дилюк и проталкивает палец дальше. Он ищет внутри ту саму точку, двигает пальцем по кругу, пока не находит её. Никто из них не догадывается, насколько это опасно, насколько Дилюк близок к тому, чтобы порвать напряжённый сфинктер ануса. Он только одержим своей ненормальной идеей. Палец надавливает на простату, и Кэйа сжимается и визжит, то ли от экстаза, то ли от ужаса. Он бы хотел снова возбудиться, чтоб это было ещё восхитительнее, но у него не получается. Поэтому он кричит и извивается от быстрых фрикций, от растягивающего его пальца. Для счастья измученного капитана, от всего этого безумия и тесноты, оргазм наконец накрывает своей волной Дилюка. Его брат вытаскивает резко палец и сотрясается от удовольствия. Дилюк рвано кончает, продолжает толкаться и кончать внутрь, хлюпает прямо по заполняющей проход сперме. Он не может остановиться: только стонет, двигается и кончает. Тяжело дыша, он из последних сил выскальзывает из жаркого нутра. Сперма тут же вытекает следом на промежность и на упругую поверхность снизу. А бледное потное тело только стекает на мокрый матрас, что пропитан потом. Загнанное дыхание вырывается из губ парней, усталость резко накатывает на измученные тела после этого марафона. Кэйа поворачивается и подползает ближе к брату. Он кладёт голову на часто поднимающуюся грудь и щекочет воздухом изо рта и носа вспотевшую кожу. Тяжёлыми руками Дилюк прижимает ближе к себе худое тело и кладёт руку на синюю голову. Ему хочется перебрать эти мокрые и потемневшие прядки, но как только он шевелит подрагивающими пальцами, глаза его закрываются. Дилюк не успевает даже заметить, что провалился в сон. Кэйа же успевает на мгновение это осознать, прежде чем смыкаются его ресницы.

***

Новое утро смывает с повреждённого рассудка сладкую пелену. Голова ужасно тяжёлая и так не хочется открывать глаза. Тело чувствует что-то тёплое рядом, а ещё ощущает ноющую боль в мышцах, как будто бы его телегой переехали, но переехал его только… Резко Дилюк распахивает ресницы. Он снова какого-то хуя обнимает спящего брата. А воспоминания сразу возникают в совсем не отдохнувшем ото сна мозгу. – За что, твою же мать… – выдыхает он обречённо. Лучше бы он всё забыл, чем помнил. Почему воспоминания не исчезают от этого наркотика? Почему он так действует? И почему он сделал всё то, что вчера делал? Все эти вопросы терзают его разум. Дилюк так хочет прямо здесь показать всё свое отношение к этому падшему человеку, когда он раздетый и сонный. Но нет, он не станет. Он только аккуратно выпутывается из тесных объятий, чтобы не разбудить Кэйю. Тихо поднимается с кровати. От него неприятно пахнет, тело липкое от высохшего пота. Так мерзко снаружи, но внутри ощущения ещё более мерзкие. Он весь в грязи, он пропитан этой порчей, как тело пропитано потом. В слабом освещении через раздвинутые слегка шторы он находит свои раскиданные вещи. Одежда тоже грязная – плевать. Спешно Дилюк натягивает на себя дорогие одеяния, прикрепляет к поясу Глаз Бога. Он оборачивается и глядит в последний раз на спящее тело, и выходит из комнаты, тихо ступая по деревянному полу. Солнце слепит глаза, пение птиц ласкает слух, свежий воздух так приятен после затхлого жилища, которое остаётся за выпрямленной спиной. Героин – горячее блюдо. От него так тепло, а жар поглощает всё изнутри, все эмоции и тревоги, оставляя только неправильный кайф. Наслаждение растекается по венам и дурманит голову. Искажённый рассудок переворачивает восприятие, извращает всё в угоду мимолётным желанием. В конце только зависимость и помешательство. Месть – блюдо холодное. Её хладнокровно вынашивают, медленно варят на слабом огне, пропускают по своим венам лучше любой дури. Она захватывает разум, поглощает и овладевает полностью человеком. Предвкушение оседает сладкой горечью на кончике языка, щекочет рецепторы мозга. В конце только одержимость и мания. Всё это цикл, круговорот ненормальности в мире, что так пытается казаться нормальным. Дилюк ещё вернётся в это затхлое жилище. Кэйа распахивает глаза после того, как слышит глухой стук входной двери. Он наблюдал за действиями Дилюка из-под опущенных ресниц. Он знает, что Дилюк вернётся. Кэйа будет ждать своего брата. Взгляд замечает отблеск чего-то алого в углу комнаты. Брошь с драгоценным камнем, что скрепляет черный галстук на шее винного магната, осталась лежать на полу. Хитрая улыбка растягивает засохшие искусанные губы. До момента, когда Дилюк вернётся, остаётся три дня.