Никогда и ни за что

— Где ты? Сергей не то, чтобы боялся темноты, но в ней было крайне неуютно в одиночестве. В комнате, в которой невозможно было ничего рассмотреть, было безумно тихо. — Куда ты ушёл?.. Разумовский иногда оставался совершенно один, но только если ему ничего не угрожало, ни физически, ни морально, ни ментально. Сейчас ему было страшно. — Вернись! В груди внезапно слишком громко и больно забилось сердце, быстро и беспощадно. Отчаяние нахлынуло волной, вынуждая захлёбываться воздухом, беззвучно кричать, надеясь, что его услышат…

***

— Откуда у тебя такая тяга к этой натуральной…гадости? — Серёжа удобнее устроился на диване, рассматривая очередную бутылку, которую Птица где-то раздобыл. — В прошлый раз это было… Что это было, кстати? — Вино из одуванчиков. — О, господи! — Серёжа, не сдержавшись, рассмеялся. — Это так нелепо! — Зато приятно, — Птица легко вынул из рук Серёжи алкоголь, откупорил и плеснул в небольшую рюмку. — Сегодня будет крепче, не волнуйся. — Удивишь меня? — Уверен, — в сумерках жёлтые глаза Птицы казались Сергею ещё более яркими, чем всегда, и, заворожённый этим блеском, он едва не поперхнулся, почувствовав резкий запах, исходящий от вроде как цветной жидкости. — Пей, потом спрашивай. Первым порывом Серёжи было выплюнуть обратно эту буквально огненную жидкость, запить её литром воды и больше никогда не пробовать. Вторым — выплюнуть её же на Птицу, который уселся Серёже на бёдра. — Абсент, — раздалось ровно в тот момент, когда Серёжа сумел-таки побороть такое некстати накатившее желание проблеваться. — Давно хотел тебя угостить. — Ну так не у тебя же с утра потом голова болеть будет! — Птица поразительным образом не пьянел, что бы они с Серёжей не пили. — Он горький! — Ненадолго, — Птица посмотрел на Серёжу с прищуром. — Больше не пей. Плохо будет. — Как скажешь, — Разумовский сдвинул рюмку вместе с бутылкой подальше от края стола, заложил руки за голову и с любопытством перевёл взгляд с потолка на Птицу, восседающего на нём с достоинством короля. — Зачем вообще мы пьём? Птица задумался, да так, что в своих размышлениях прикусил кончик когтя. Такого с ним раньше не бывало, и Серёжа чуть приподнялся, ожидая каких-то не очень хороших новостей. Но властная ладонь толкнула его обратно на диван, в голове от такого ощутимо зашумело, и Птица навис, кончиками своих длинных волос щекоча Разумовскому лицо. — Чтобы ты мне не отказывал, — оскал у Птицы был хищный, с чуть заметными выдающимися клыками, но Серёжа к этому привык. Он ко всему уже привык и ничему не удивлялся. Ни позе, ни ситуации, ни… ни происходящему. Так сказал Птица — значит, так было надо.

***

Их первый раз Птица помнил хорошо. Серёжа, вероятно, ещё лучше. Хотя бы потому, что это был единственный их раз, когда Серёжа был трезв, как стекло. Ему было семнадцать, ему предстоял вскоре выпуск из детдома, мир вокруг постоянно сгущался во всё более тёмных и тёмных красках, и возможностей отвлечься было не так много: подготовка к экзаменам, программирование на коленке и… и Птица. Он приходил когда хотел и уходил когда хотел, порой начинал разговор на самые странные и оторванные от реальности темы и так же резко их прекращал. Серёжа некоторое время рассматривал Птицу как старшего брата: он и вправду казался более опытным, сильным и приспособленным. Тактичным Птица никогда не был, и Сергей сильно испугался, когда Птица заявился прямо во время принятия душа. И ладно бы Серёжа просто мылся — телосложение у них было, конечно, абсолютно одинаковым, и стесняться было совершенно нечего. Но Серёжа совершенно не собирался посвящать Птицу в интимные стороны своей жизни. Хотя бы потому, что Птица не просто игнорировал все вопросы об отношениях — демонстрировал к ним такое презрение, что порой Разумовскому было стыдно за свои попытки ухаживать за понравившимся человеком. Ожидать, что Птица застанет его за самоудовлетворением, было немыслимо. Но Птица появился. Увидел. Хмыкнул. Прижался со спины — Серёжа лопатками почувствовал тёплые и мягкие, больше похожие на шерсть, перья на груди. И ладонью, чёрной, как и сам Птица, с почти птичьими когтями, властно перехватил член у основания, заставляя скулить. — Какой ты… чувствительный, — в голосе Птицы на миг послышалось удивление, — и приятный, — и ладонь медленно двинулась вверх, вынуждая Серёжу вздрогнуть, дёрнуть бёдрами и выставить одну руку вперёд, чтобы опереться. — Тебе нравится? Разумовский закусил губу, чтобы не издать никаких громких звуков, и судорожно кивнул, молясь, чтобы никто не решил узнать, почему он плескается в душе так долго. Птица медленно провёл пальцами свободной руки по боку Серёжи, погладил по плечу и приподнял его, подсказывая, что лучше опираться на стену двумя руками. Серёжа повиновался, да и сложно было не делать этого, ощущая, как медленно по его члену скользит своя-птичья ладонь, в том темпе, который ему нравится больше всего, с той силой, как ему больше всего хотелось. Дышать было слишком горячо, вода била по вздрагивающим плечам, Серёжа старался себя сдерживать — но не получалось. Когда слабый вскрик был готов вот-вот сорваться с его прокушенных губ, отчего-то абсолютно сухая ладонь Птицы закрыла ему рот — Серёжа это не сразу осознал и впился зубами в палец, с полузадушенным стоном кончая и едва держась на подогнувшихся ногах. Когда вода перестала течь, Серёжа нашёл в себе силы повернуться, прислониться спиной к стенке и медленно сползти на пол, пряча лицо в ладонях. Птица оказался рядом, присел спереди, попытался было поднять голову Разумовского, но Серёжа упрямился. — Эй, — Птица сжал пальцы у него на подбородке, но силу пока не применял. — Что с тобой? Сформулировать мысли Серёжа сейчас не мог. Его колотило, не от холода, а от попыток осознать, что только что произошло, как это объяснить и что делать дальше. Ему хотелось одновременно наорать на Птицу, может быть, даже ударить за то, что тот сделал, и при этом как-то поблагодарить за… — Зачем ты думал обо мне? — Птица самым наглым образом прервал его размышления, вынуждая-таки поднять лицо. — Что? — Зачем ты думал обо мне? Так громко, что я пришёл. — Ты приходишь, когда я о тебе думаю?.. — буквально одним вопросом Птица умудрился переключить сознание Серёжи со стыда на анализ ситуации в целом. — Нет, но сейчас ты думал обо мне, — по спине прошлась горячая волна, Разумовский ощутил, как у него загорелись уши, попытался тщетно снова спрятать заалевшее лицо. — Я не… — А я о тебе думаю, — Птица ухмыльнулся, погладил Сергея по коленке и придвинулся. — Только о тебе. Остальные мне не нравятся. Остальные неинтересные. Серёжа вскинулся — такое заявление, да ещё и от обычно холодного Птицы? — но полностью осознать сказанное едва ли успел: Птица приблизился ещё больше, ткнулся губами к губам (Серёжа почувствовал привычный привкус крови и шершавую корочку) и… тут же отстранился и замер, облизываясь. Как выяснилось, не во всём Птица был опытнее. Например, целоваться он не умел вовсе.

***

За эти несколько лет Птица целоваться так и не научился. Хотя у самого Сергея опыт отношений какой-никакой всё-таки появился, Птице эта нехитрая наука не давалась. Да и незачем было — Разумовского вполне устраивали следы от укусов, которые Птица оставлял на его теле в несчётном количестве. Половину из них Серёжа просто не помнил или не успевал запоминать, сметаемый смесью ощущений от горячих рук, острых зубов и громкого шума в голове. Хотелось смеяться и отдаваться, и Серёжа всё это делал, на радость себе и Птице. Теперь, когда они жили в студии-офисе VMeste, охраняемые бдительной и уж точно совершенно индифферентной ко всему происходящему Марго, Сергей не сдерживался, не кусал Птице пальцы, не скрывал и не скрывался. Он мог себе позволить громко стонать и иногда откровенно подвывать, мог жмуриться до чёрных пятен или же не моргать, стараясь визуально запомнить каждое движение, мог гораздо смелее накрывать чёрную ладонь своей, вынуждая Птицу замедлиться, чтобы привлечь внимание к ещё не до конца помеченной шее…

***

— Я здесь, — на грудь привычно надавила ладонь, отчего Серёжа мгновенно успокоился, почувствовав знакомый, почти родной вес на бёдрах: Птица вновь занял своё любимое место. И хотя в полной темноте Сергей его не видел, жёлтые огоньки чужих глаз его почти убаюкивали. — Не глотай больше то, что тебе дают. Эта дрянь делает мне больно. — Не буду, не буду, — Разумовский так отчаянно мотал головой, что не заметил, как путы на руках ослабли, — что ты… что ты делаешь? — Достаю нас отсюда, — Сергей почувствовал холодок, пробежавший по груди, услышал несколько негромких щелчков и с удивлением осознал, что больничная рубашка на нём просто распорота. — Нам тут делать нечего. В палате всё ещё было чертовски темно, но постепенно зрение приспосабливалось. Птица сидел на кровати в любимой позе —широко расставив колени и уложив на них локти — и терпеливо ждал, пока Разумовский выпутается из бесполезной теперь одежды. — Я скучал… по тебе, — с заминкой признался Серёжа. — Даже после того, как ты… Птица прервал его взмахом руки, встал рядом, как будто о чём-то размышляя, уложил ладони за затылок и горло, притянул Сергея к себе и вдруг поцеловал — по-настоящему, по-человечески, так, что у Разумовского внутри что-то буквально ёкнуло, там, где у него когда-то, до попадания в больницу, было, кажется, сердце. Или душа?.. — Я никому тебя не отдам, — Птица даже не говорил — впечатывал эти слова Серёже в мозг. —Никогда и ни за что. Ты — весь — мой! Укол в шею Разумовский не почувствовал, опьянённый — буквально — шальным поцелуем. Птица облизнулся, подхватил оседающее без сознания тело и, крепко прижав к себе, мельком глянул в решётчатое окно. Если его расчёты верны, а он не мог ошибиться, то через пятнадцать минут их тут уже не будет. Отдавать кому-либо Разумовского Птица и близко не собирался. Делиться — тем более. Слово «доверие» в лексиконе Птицы отсутствовало как таковое. Но Птица как никто знал слово «верность» — и верность Олега Волкова он отлично знал и ценил.