Ковалеевы

***

В каждом спальном, — и не очень, — районе Москвы есть особенное место. Туда, как только часики протикают мимо 23.00, стягиваются со всех многоэтажек заблудшие души, которым нужно срочно смазать заржавевшее нутро чем-нибудь не очень высокоградусным и запрещенным к продаже в ночное время. Речь, конечно, о круглосуточном ларьке, — или если по-коренному, по-московски, — палатке. Там обычно продают еще чего по мелочи: шоколадки с истекшим сроком годности, теплую газировку с полки за кассой, дошираки. Но основные продажи идут все равно за счет пива и сигарет, хотя у Коли на районе в таком магазинчике даже был прилавок с подгнивающими фруктами и овощами. В общем, полуночный рай для отчаявшихся алкоголиков, которые не умеют, сука, следить за временем. Как они с Ковалем. — Сука, да сколько до него пиздрячить-то? — раз в сороковой заныл Дима, поскальзываясь на плохо очищенном от снега асфальте. Тоже раз в сороковой. Коля вздохнул, оглянулся через плечо на этого дебила, с болью наткнувшись взглядом на уебанскую шапку, которая любого взрослого мужика, — каким Дима, вообще-то и являлся, хотя подзабыл со своими молодыми друзьями, — сразу превращала в пиздюка тринадцатилетнего, надрачивающего на рэп и кроссы. А, ну да. Хотя, с рэпом Коля зря, конечно, загнул. — Может, стоит хотя бы зимой вместо кроссовок ботинки носить, Дим? — меланхолично поинтересовался Андреев, отворачиваясь и устремляя взгляд куда-то вдаль, где за покрытыми снегом ветками березы рыжели фонари. За плечом запыхтели сильнее, негромко матюгнулись, но Коваль все-таки умудрился его догнать, — Авось передвигаться легче станет, а? — Авось, блять, — Дима снова скользнул чуть вперед, срываясь от неожиданности на высокий тон, почти эстетично растягивая «блять», и неловко ухватился за Колин локоть, — Ты откуда этот авось вытащил, из жопы богатыря? — Я даже не хочу спрашивать, Дим, почему именно богатыря, а не, даже не знаю, какой-нибудь Василисы Прекрасной или Премудрой. — Да тебе ни одна Василиса жопу свою не доверит. Даже на «авось». Коле хотелось было спиздануть что-то вроде: «Ну ты ж доверяешь», но он тут же решил, что молча затянуться будет как-то правильнее. Все-таки, Коваль тоже на Премудрую не тянул. Да и от Прекрасной в последнее время стал далековат. Особенно в этой шапке уебанской. Вообще, их полуночный поход до палатки чем-то походил на экспедицию к Северному Полюсу. По крайней мере, колючий снег, царапающий ебало, вполне дополнял образ, вместе с почти непреодолимыми для обоих тремя сотнями метров. И если кто-то из них сдохнет на своем героическом пути, второй может его сожрать, чтобы не загнуться с голодухи. Или оставить в сугробе, если есть не хочется. Коля хмыкнул. — Хули ты ржешь там, пидорас? — поинтересовался заносчиво Дима. Он все, в принципе, в последнее время делал немного с сучинкой, утверждая, что это его новая фишка. Коля считал, что фишка, которой 27 лет, априори не может быть «новой». — Думаю о каннибализме, — все-таки решил поделиться он, стряхивая щелчком пальцев уголек с выкуренной до фильтра сигареты, — В определенных обстоятельствах, конечно, а не в целом. — Ну, хоть не о том, чтобы собаку сожрать, — ладонь Димы уже полноценно обосновалась на Колином локте, и он даже не шагал, а тупо скользил за Андреевым, стараясь не наебнуть их вдвоем в сугроб. Еще секунд через тридцать до него дошло, — Погоди, ты меня теперь сожрать хочешь? — Или наоборот, — уклончиво ответил Коля, — Как получится. — Маньячина, блять. Да мне в хуй столько еды не уперлось. — Тебе давно уже в хуй ничего не упиралось, и нормально, живешь же как-то. — Мудак. Долго идти еще? Признаться, Коле этот поход был ни к чему. Он бы дома с огромной радостью остался, отправив Коваля и его уебанскую шапку гулять по ночным переулкам до палатки в гордом одиночестве. А потом Андреев посмотрел на шикарное каре, из-под шапки выглядывающее, и решил, что даже два метра роста и факт того, что они живут в столице, не спасет Диму от «закурить не найдется» и «а поясни-ка за шмот». Хотя из Коли, конечно, тоже помощник был так себе, если уж честно. В одиночестве Коваль хотя бы съебаться очень быстро мог, если бы не наебывался на каждом шагу в своих скользких кроссах. А так…ну, Коля может рядом постоять, пока Диму будут пиздить. Морально поддерживать обе стороны конфликта, так скажем. Хотя он, в своей куртке и ботинках, рядом с Ковалем выглядел как бухой батя, который ведет сына к пивному ларьку просто потому, что мать отказалась пускать его за догонкой одного. А ведь догонка даже не Коле была нужна, а этому хуесосу. Идти было хуй да нихуя, через проходных три двора, и еще чуть-чуть, вниз по проспекту. Там, под характерным козырьком с надписью «Кока-кола», обычно тусили все недо- и перепившие местные, смуглые и черноглазые друзья продавца громко переговаривались на родном языке, какие-то странные женщины потасканного вида томно курили, да и подростки, конечно, не отставали. Дима бы хорошо вписался. Вот только сегодня на крылечке было пусто. Совсем. Ни света за окнами, заклеенными изображениями хлеба и фруктов, ни мерцания гирлянд на перилах. Тьма. — Ебанный ты нахуй, — Дима перецепился обеими ладошками с Колиного локтя на витое железо перил, тяжело вздохнул и хлопнулся задницей со всего маху на ступени, — Я отсюда никуда не пойду, я заебался. — Простату себе отморозите, сударь. — Ты еще скажи, что мне ж детей рожать, ебанный кассир Теремка, — устало огрызнулся Коваль, достав электронную пипиську для любителей выебнуться. И оно как-то сразу дополнило образ пиздюка, вместе с уебанской шапкой и кроссовками посреди января, — Бля, оно замерзло. Дай сигарету? — Че, технический прогресс сбоит? — но пачку все равно протянул, конечно, вдогонку бросая, — Пиздец ты пидор, и с каждым годом все хуже, Дим. Надо чет менять. — От пидора слышу. На двери магазинчика болталась табличка «переучет», колесико зажигалки в отмороженных пальцах Коваля отказывалось проворачиваться. — Чет ты слабенько. — Да иди ты нахуй, еще стараться ради тебя. Прикурить все-таки вышло, раза с пятого. Дима затянулся, запрокинул голову к козырьку, собирающему на горбатой спине нескромный такой сугроб, и стянул шапку с головы. — О, и сразу пидорство процентов на сорок уменьшилось, — прокомментировал Коля, протягивая руку и отбирая этот уебищный кусок ткани, чтобы запихнуть в карман куртки. — Отъебись от моей шапки, они сейчас в моде. — У кого? У семиклассников? — У всех людей, которые хоть что-то в моде понимают, дедуль. А не застиранные футболки КиШа таскают с толстовками. — Дедуль, — Андреев фыркнул, — Ты меня на три года младше. — А ощущение такое, что на все пятнадцать, Коль. — Это делает из тебя геронтофила или из меня педофила? — Долбоеба это из тебя делает, вот это точно. — Сука. — Пидорас. — Ты насиделся? — Шапку вернешь? Холодно. Да и хуй с ним, с ларьком-палаткой. И с шапкой этой уебанской, с молодыми друзьями и электронной ярко-зеленой пиписькой тоже. Коля выглядел как дед, да и чувствовал себя примерно также. Может, чудо случится, и Дима не ебнется окончательно на своем образе пиздюка. Авось, блять.

***