Ковалеевы

***

— Подожди, это как вообще? Ну, конечно же, Коля нихуя не понял. Дима даже не удивился. — Такое бывает, Коль, людям просто иногда не нравится жрать все подряд, — Коваль прикрыл ладонями лицо, чтобы не смотреть на серый потолок в трещинах. Колино одеяло на не заправленной кровати буграми упиралось ему в поясницу, а встать и поправить было лень. — Прости, что рушу твою картину мира… — Но ты же все равно их ешь, я видел. — Но не как отдельное блюдо! В салате, может, или как ингредиент в чем-то, но самостоятельно это невкусно. Андреев замолчал на долгие секунд десять, что уже было достижением. Скрипнул его геймерский стул с идеальной для позвоночника спинкой, зашумел кулер включающегося компа. Дима даже успел подумать, что тема закрыта, а значит, он может расслабиться и полежать в относительной тишине. В Колиной комнате вечно холодно, — потому что он жирный мудак, которому постоянно жарко, — окно открыто нараспашку днем и ночью. Это уже как ритуал для Коваля: заходишь к Коле, закрываешь окно и стараешься не откусить язык стучащими друг о друга зубами, пока пространство не прогреется до нормальной температуры. Игнорируешь пыль на книжных полках и полный мусорный пакет под батареей, хрустящий засаленными бумажными пакетами из-под еды из доставки. Раз в сотый думаешь: «На кой хуй я снова сюда приперся». Чтобы самому себе ответить: «А, ну да. Я ж люблю этого пидораса». — Нет, я понял бы, если бы у тебя была аллергия. Или, я знаю, есть люди, которых тошнит от них. Но у тебя же ни того, ни другого. Коваль почти жалобно хныкнул в ладони и резко сел, упираясь в Андреева серьезным взглядом: — Чего ты до меня доебался, Коль? — Я просто не понимаю, как ты умудрился вырасти в России и не полюбить яйца? Только их одних можно приготовить миллионом разных способов, ты прям все перепробовал? — Миллионом, — фыркнул Дима, — Вареные, жареные. Вот и весь миллион. Экономист бы из тебя хуевый вышел. И это бывший студент Вышки. — Но не просто же вареные и жареные, — Коля отвернулся к монитору, — Сварить можно всмятку или вкрутую, еще эта фигня, когда в кипящую воду заливают… — Пашот. — Да. А пожарить так вообще, там и глазуньи, и кудряшки, и омлет. — Фу, — Диму начало подташнивать, — Это я вообще не понимаю. — А что с омлетом-то не так? — Помнишь, в школе такой был, его на огромном противне запекали и резали на квадраты. Что-то серо-зеленое, толщиной сантиметров в шесть без вкуса и запаха. — Чистый белок для растущих организмов, да. — Под ним еще жижа такая была вечно. Отвратительно. — Я без понятия, у меня в школе такого не было, — Коля уставился куда-то вдаль, задумчиво перекладывая не зажженную еще сигарету из ладони в ладонь. Турков, наверное, вспоминал, — А домашний? На сливочном масле, с жирным молоком, нет? — Звучит не так плохо, но все равно нет, — Дима уже заебался от этого разговора. И дернул же черт его за язык с этими яйцами, теперь Коля не отстанет от него до конца жизни. — Хочешь, приготовлю? Если бы Дима не сидел, он бы упал. Возможно, сознание бы еще от шока потерял. Ну, отдохнул бы хоть немного, разве не плюс? — Я ни разу в жизни не видел, чтобы ты готовил, Коль. Я думал, что ты не в курсе, что в вашей квартире вообще есть плита и многоразовая посуда, помимо кружек и стопок. — Заебись у тебя обо мне мнение, конечно, спасибо большое, Дим, — Коля подкурил и отвернулся от него целиком. Обиделся. И забурчал, — Дружба с тобой пизже катарсиса, очищение души через страдания. Только ты тут же помоями обратно закидываешь. — Ох, какое слово умное ты вспомнил, — съязвил Дима, укладываясь обратно на бугристое одеяло. Так и не поправил, блин, — Ка-тар-сис. — Умница, — судя по голосу, Коля уже улыбался, падла, — Еще раз десять по слогам повтори и, может, запомнишь. «На кой хуй я снова сюда приперся?» «А, ну да». Быть самым тупым в комнате довольно утомительно. — Ты сейчас Есенина же читаешь? — перевел тему Коля, словно они только что не кидались друг в друга вербальным говном, — Дошел до стихотворения «В хате»? — Это что-то тюремное? — слишком лениво, Дима, слишком. — Это что-то деревенское. Как почти весь Есенин. — Нет. Я в основном любовное читал, где он пиздострадает. — Да ты сам тот еще любитель. — Коль, вот лучше не начинай, в споре «кто из нас больший пиздострадалец» ты точно победителем не выйдешь. — Естественно, потому что победишь ты. Дима завис на секунду, обрабатывая информацию последних нескольких фраз, вздохнул тяжело и кинул в Колю подушкой. Промазал, конечно, но он и не старался особо. — Так че там с хатой? — Оно начинается с фразы «Пахнет рыхлыми драченами». — Дрочёнными? — Бог юмора, — ровно прокомментировал Коля, — Но вообще, это слово и через «о» пишется. — И что оно означает? — Что-то вроде омлета. — Да ты наебываешь меня, нет такого слова. Коля отъехал на кресле от компа, демонстрируя Диме экран. «Дрочёна — блюдо из…». — Какой пиздец. Хорошую вещь «дрочёной» не назовут. Ты умеешь это готовить? — Это просто омлет с мукой, по сути своей, ничего сложного. — О, приготовь дрочёну. — Да как нехуй делать, а есть ты что будешь? Дима кинул бы в него подушкой, только она одна была и теперь валяется на полу. — И дети же это в школе проходят, — вздохнул он вместо этого, глубокомысленно в серый с трещинами потолок изрекая, — Есенин со своей деревенской поэзией. — А Маяковского ты уже прочитал? Запомнил что-нибудь не настолько банальное, как «Дым табачный воздух выел»? Дима снова закрыл глаза, улыбаясь криво и ассиметрично. Колино кресло скрипнуло, и он даже не просто знал, чувствовал, что Андреев на него пялится в упор, когда на вдохе зачитал: — Может быть, от дней этих, жутких, как штыков острия, когда столетия выбелят бороду, останемся только ты и я, бросающийся за тобой от города к городу. Будешь за море отдана, спрячешься у ночи в норе — я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона огненные губы фонарей. Повисла тишина, все еще пульсируя напоследок в специфический ритм Маяковского. Коля молчал, задумавшись, и даже стулом не скрипел. А Дима так и продолжал улыбаться с закрытыми глазами, как дебил. Было даже хорошо. Целых минут пять. — Так что там с дрочёной? — Может, тупо суши закажем? — Ага. Сначала филадельфией меня накормишь, а потом выебешь. Знаю я эти приемчики, — Дима приоткрыл глаза и хитро глянул на Андреева, который даже не смутился. — А разве это не было и так нашей программой на сегодняшний день, до того, как все превратилось в вечер поэзии? Коваль засмеялся. «И на кой хуй я снова сюда приперся?» — А, ну да.

***