Ковалеевы

***

Глаза почти привыкли к полумраку клуба, но в висках все еще колотится нервно и колюче пульс, прошивая тупой болью всю черепную коробку. Диме бы отлежаться сегодня, с его мигренями. Тридцатка, вон, не за горами. В пальцах ледяной рокс с водой, а не вискарем. Исключения ради. Под затылком собственная толстовка, свернутая валиком. До вечернего майка полтора часа, ребята не могут настроить свет, что-то там с прожекторами, и под Димиными веками по черноте вспышками мелькают то белые, то лиловые линии. У бара громко смеется Вова. Коваль сжимает стакан сильнее, всего на секунду, и концентрируется на Бухарове, пытаясь отсечь остальные звуки многолюдного клуба, звон барного стекла, шорох блокнотов коллег по сцене. Вова смеется. Шум, как звуковая дорожка, расслаивается, и под звонким веселым Вовой обнаруживается монотонное, растянутое и спокойное. Колино. Слов только не разобрать. Дима уверен: Коля не может быть настолько уморительным, чтобы Вова так заливался. Не потому даже, что он не верит в «Легенду Русского Юмора». Скорее, наоборот. Слишком верит, а еще отлично знает, на чем этот юмор строится. Коля в ударе — это когда ты еще не знаешь, тебе пора ладонью лицо разбивать в фейспалме или посоветовать Андрееву обратиться к врачу. А после, так и не решив, смеешься. Неловко и задушено, давишь в себе смех, фыркаешь. Так было не всегда, конечно, но в последние годы все чаще и чаще. Вова, кажется, последний человек в клубе, еще способный не выпадать из себя в экзистенциальность от Колиных шуток. Может, поэтому оно все так и получилось. Диме-то не обидно. Он вообще в рот ебал. На корне языка только горько, и он сглатывает вязкую слюну несколько раз, стараясь унять тошноту, которая почему-то обосновалась не в желудке, а за ключицами, и вспыхивает болезненно-мутными позывами каждый раз, когда Коля с Вовой изображают из себя лучших подружек. Вова смеется, кажется, прямо у него над ухом. Но до них, — Дима знает, — метра четыре, если не больше. Он ему там анекдоты про Поручика Ржевского рассказывает, что ли? В надежде, что так будет лучше слышно, Дима поворачивает голову и открывает глаза. Лучше бы лежал себе дальше и ловил цветные узоры. Вова перекатывается с пятки на носок, улыбается широко и давится смехом, пока Коля что-то наговаривает ему в самое ухо. Они теперь всегда так, «Мы с Тамарой ходим парой». Где один появляется, там сразу же и второй. Диме не обидно. Они выяснили, что Дима сам ушел, а Коля выкинул его из своей жизни. Только вот не решили, что было сначала. Дилемма покруче курицы и яйца. Зато Коля к Вове на подкасты мчится, гнида тупая, так быстро, что, дай бог, шнурки успевает завязать. — Это потому, что с Вовой приятно разговаривать, Дим, — объясняет ему в ответ на подколку Андреев, а Коваль за этим слышит только «не то что с тобой, мудила». Интересно вот, это волнительные беседы до шести утра в баре, или увлекательные разговоры с шутками и наблюдениями? Дима это, конечно же, зря. Потому что знает он, что оба варианта мимо. И не потому, что Вова недостаточно «глубокий», а потому что обстоятельный. Вова стремится разобраться, понять. И за этим стремлением понимание как раз и теряет. Но Колю это, судя по всему, не парит. Они с Бухаровым теперь исчезают из клуба одновременно, или Коля ждет его у черного входа. И Диме не обидно, вот ни капельки. Ну и ладно, что раньше они сидели вдвоем до часу ночи за сценарием в офисе клуба, до которого лабиринтами подсобных помещений добираться полчаса, через раздевалки, курилки и туалеты сотрудников. И что тусовались под февральским снегом у черного входа вместе, пока ждали такси. И что это он до шести утра в баре слушал всю Колину пьяную депрессивную пургу, которую тот щедро мел ему в уши. Наплевать. Теперь-то все не так. А ноющее ощущение тоски по дому, возникающее даже когда он сидит у себя на хате, никак к этому не относится. Коля же выкинул его из своей жизни ебучего рака-отшельника. Или Дима сам ушел? Он даже не замечает, что пялится в упор, пока не пересекается с Колей взглядами. Тот все еще говорит что-то Вове, но смотрит ровно и спокойно Диме в глаза, словно ничего не происходит. Оно, может, действительно так, вот только у Димы все внутри от его взгляда переворачивается и скручивается туго. Года два-три назад, он показал бы ему язык, крикнул бы что-нибудь вроде «че пялимся?» и смеялся бы, да, пока Коля прется к нему через половину клуба. Год назад он показал бы ему средний палец, закатил глаза и буркнул «чего пялишься, мудак?», когда Коля соизволил бы дойти до его дивана. Сейчас Дима только вздыхает и отворачивается, снова опустив веки. Коле там, очевидно, очень весело. Головная боль немного унялась, но смотреть на всю эту хуйню вокруг сил и желания нет. И только какой-то сумасшедший счетчик дней в его голове обнуляется, весело пискнув напоследок: «В последний раз вы виделись две с половиной недели назад». Андреев, кажется, как раз выходил из клуба, а Дима заходил. Потрясающая была встреча, ага. Диму легонько дергают за волосы и прямо над лицом раздается спокойное: — Патлы отстриг свои? Ему не нужно открывать глаза, чтобы понять, кто говорит. Надо же, сегодня с ним даже разговаривают. То-то в Москве такой снегопад неделю валит. Диме и рот открывать страшно, все их с Колей разговоры снова и снова сводятся к одному: они друг друга хуесосят. Словесный понос вообще тяжело контролировать, особенно когда тебе до одури хочется въебать между скул собеседнику. И как бы хорошо не начиналось, как бы они не старались, недовольство все равно прорывается через дежурные: «как ты?» и «куда после выступления?». Дима и рад бы все свалить на этого пидораса, но говниться обычно начинает сам. Словно из этого бесконечного диалога на тему «Кто кого первым через хуй кинул» не существует выхода. Ко лбу прижимаются на долю секунды костяшки пальцев, а следом почти сочувственно: — У тебя снова мигрени? — Спизданешь что-нибудь про рак мозга, и я тебе в ебальник плюну. Коля вздыхает шумно. То ли устало, то ли разочарованно. Или это раздражение. Он вообще, нахуй, слишком громко и непонятно дышит. Может, проблема в этом? Коля все еще топчется над ним, молчит. И тут Дима мог бы вежливо спросить, а чего ему, собственно, нужно, или не хочет ли Андреев присесть рядом. Мог бы, но… — Хули ты навис надо мной? — Собирался тебя позвать покурить, гниль ты ебанная, но уже не хочу лишние пять минут на твой кислый ебальник смотреть. Дима открывает глаза, опоздав на мгновение. Коля уже направляется в курилку за диджейским пультом. Лиловый свет прожектора вжух-вжухает перед глазами, все фоновые шумы клуба будто разом включают. Барное стекло звенит, Вова шуршит листками за стойкой, Малой у сцены кроет кого-то матами. Диму тошнит, курить не хочется, да и электронка разрядилась. Ведь в коридорах за сценой тихо. И Коля. А сигарету можно и у него стрельнуть. И как только цепочка этих размышлений выстраивается в мозгах, оставаться сидеть на диванчике становится раз в миллиард сложнее. Да ну и плевать, что он уже послал Андреева нахер. Теперь, когда Коле еще и не хочется на его ебальник смотреть, желание этот самый ебальник демонстрировать только возрастает. Дима хмыкает тихонько в высокие балки на потолке и поднимается. Не может отказать себе в удовольствии. Только вот Коля ни капельки не удивляется его появлению. Он даже прикурить толком не успел еще, поэтому только придирчиво оглядывает Диму, всего разом, от запушившихся волос до новых кроссовок, морщится недовольно. Под его взглядом Коваля прошивает волной мурашек, в коридоре холодно, толстовка так и осталась валяться на диване, а за черным входом февраль завывает метелью в щели дверной коробки. Андреев смотрит на то, как он немного нервно потирает предплечья, разглаживая мурашки пальцами, вздыхает и протягивает пачку, не дожидаясь пока Дима попросит. — Холодно же, дебил. — Да похуй. Дима устраивается напротив него, у ледяной бежевой стены, прижимаясь к ней лопатками и пряча за поясницей свободную от сигареты руку. Когда они в последний раз вообще вдвоем стояли напротив друг друга, не перебрасываясь при этом вербальным говном? Мозг в черепной коробке от распирающих мыслей кипит, булькает, да так, что кожа головы зудит. Знать бы, как это все исправить. Вернуть, как оно было, на место. Диме бы слово волшебное, или фразу. Да он готов был хоть Войну и мир наизусть выучить и зачитать, с выражением и простуженным французским выговором, если только поможет. С Колей тяжело, невыносимо трудно, блять, разговаривать открыто. Он четко следует правилу «страшная тайна для голливудской вечеринки», грязный секретик, вытащенный из-под полы, чтобы показать искренность, но не подпустить близко. История о том, как святой отец в церковном хоре липко хватался влажными ладонями за детские коленки на аперитив, запивая смачные подробности сухим мартини или Манхэттеном. На дижестив виски-сауэр и мятно-сливочный грассхопер под делано-равнодушное «у моей мамы была шизофрения». По одной страшной искренности на голливудскую душу. Только Коля гиперболизирует, как и все в своей жизни, и этих откровенных признаний у него на целую Берлинскую стену, в сто километров длиной, три с половиной метра в высоту, и до ноября 89-го еще лет так миллион. Он обкладывается ей в два-три кольца, словно средневековый замок. А Дима, прорвавшись через внешнюю крепостную стену, оказался в цвингере, где ему на голову и плечи без остановки сыплются стрелы. Коле нравится рассуждать и шокировать, шокировать и рассуждать. Он достиг такого уровня мастерства в этом деле, что даже признание в просмотре гей-порно на камеру пролетит незамеченным, и ни одна живая душа после трехминутного монолога на тему «я смотрел видео, где два парня целовались и терлись членами через трусы» даже не заикнется о том, что это вроде как пидорство какое-то. Коле нравится мысли формировать красиво, хлестко и желательно с глубокой метафорой. Дима не просто даже догадывается, а точно знает, что Коля день за днем, наедине с самим собой, каждую мысль, жужжащую злой пчелой, заворачивает в хрустящие конфетные обертки. У него в мессенджере старая авторская беседа на них двоих, куда Андреев это все строчит, чтобы не забыть, а потом порционно разбросать на следующей вылазке из дома. Вот эта вся хрень, от которой в комментариях взрослые мужики ловят эстетические оргазмы и, — ноу-хомо, — признаются Коле в любви, в их с Димой диалоге. Коваль давно отключил уведомления и старательно делает вид, что вообще никогда никаких сообщений не видел. И тех, что между шутками, тоже. Что было раньше: курица или яйцо? Сначала Дима ушел, или все-таки Коля выкинул? Кто ж теперь разберется. Бывают моменты в жизни, когда ты просто не можешь сказать ничего хорошего. И тогда, наверное, стоит захлопнуть ебальник и промолчать. Коваль об этом, конечно же, знает. Спасибо зайчику из Бэмби, вдолбившему эту мысль в Димину пустую голову с выпуклого экрана телевизора-коробки еще в раннем детстве. Но «знать» далеко не означает «делать». Поэтому Дима улыбается криво и тянет: — Пиздец ты пидор, Коль. Колю невозможно удивить, и брови вскидывает он деланно-равнодушно. Смотрит, сука, свысока, словно Коваль не выше на полголовы. И в тон ему отвечает: — Так ты ж тоже, Дим. И становится чуть-чуть легче.

***