Ковалеевы

***

— Эта бадяга еще продается? — буркнул Коля в трубку, одновременно пытаясь плечом удержать телефон и закрыть долбанное неподдающееся окно на кухне. Холодрыга стояла такая, что пиздец, а Коваль придет и снова начнет ныть, что, мол, неуютно и ебано у Коли в квартире, и вообще он не придет больше, глаза будет закатывать. Так что лучше сейчас, заранее все сделать, чем потом всю ночь слушать, что Коля долбоеб. — Прикинь, чувак, — Дима своей находкой на продуктовых полках был ну очень доволен, судя по всему. — Взять пару банок? — Будем наш 2007-й возвращать? — Я, кстати, где-то в тот год впервые его и попробовал. — Пиздюк, — беззлобно, и даже удивленно немного вкинул Андреев. Он забывал иногда, что ему-то в 2007-м было уже семнадцать лет, а Коваль только начал бухать и дрочить в то время. Возможно, даже одновременно. Хотя, какая первая дрочка в четырнадцать? — Пидорас, — нашелся Дима. Универсальное оскорбление, всегда срабатывало. И трубку еще после этого бросил, гнида ебанная. Дружба, которая только начинается после двадцати лет, это вообще явление очень интересное. По Колиному опыту, все самое зашкварное, что может только произойти с человеком, происходит до этой отметки. Это нихуевый левел-ап, переход на третий десяток. И твой друг, даже самый близкий, знать не знает, как ты в четырнадцать так наебенился кониной разливной из пластиковой бутылки от газировки, что ебнулся башкой в тазик с собственной блевотиной. Или что ты в шестнадцать таскал берцы с кислотно-желтыми шнурками, за что огреб в подворотне от толпы приезжих рабочих из ближнего зарубежья. Или что в семнадцать вы с бывшим одноклассником, вдрызг пьяные и счастливые после рок-концерта, только окончившие школу, сосались в три часа ночи, сидя под крышей на детской горке, а потом сделали вид, что этого никогда не происходило, чтобы уже к сентябрю и первому курсу перестать друг с другом общаться. Это все, конечно же, не про Колю. Так, друзья рассказывали. Но, пройдя через эти ситуации, и еще через сотню таких же, только поменьше, примерно к двадцати годам, — а у некоторых и позже, — ты как-то умудряешься примириться с собой. И даже истории эти уже не такие стыдные. Ну, подумаешь, коньяк в пластиковой бутылке на разлив. А кто в нулевых за шмот пизды не получал? А с Димой они подружились, когда Коле уже было двадцать четыре. Это он не просто успел примириться, нет. Он там успел примириться, засомневаться, еще раз примириться, съехать чуть-чуть крышей, вернуть крышу на место, еще раз засомневаться и отъехать кукухой окончательно. — Фу, — коротко откомментировал Коваль где-то минут через двадцать после их телефонного разговора, сделав первый глоток. Они сегодня шиковали. Сделали то, чего не делал никто и никогда. Разлили Страйк по стаканам, — Коля даже посуду помыл, между прочим, — и закусывали его. — Че, все еще ссанина? — Коля потянулся к Диминому стакану, за что тут же получил по ладони. — Пиво свое ублюдское пей, раз не захотел со мной возвращать 2007-й, — Коваль отодвинул пойло от загребущих рук хозяина квартиры, — На вкус как очень сладкий морс с водкой. Еще и теплый. — Ну, теперь же нельзя выпускать энергетики алкогольные, — Коля все равно перегнулся через уже несопротивляющегося Коваля, схватил стакан и сделал глоток, чтобы тут же скривиться, — Мерзость, но вкус отдаленно похож. Я алкоголя вообще не чувствую. — Оно теперь просто семипроцентное, и да, там нет кофеина и таурина. — А раньше сколько было? — Не помню, что-то типа 9,7%? — Как я умудрялся нажраться с одной банки, — Коля отдал морс обратно, но Дима и не думал это пить, поднырнув под его локоть и отжав пиво, — Ну и че это, блять, Дима? — Эксперимент провалился, — Коваль криво улыбнулся, в два глотка наполовину опустошив Колин стакан, а потом фыркнул в него же, чуть не расплескав все по столу, цитируя, — Никто и никогда не вернется в 2007-й год, Коль. — Какая трагедия, — протянул Коля без эмоций и подкурил сразу две сигареты, одну передав придурку этому, пусть он и не просил, — Не так уж там было хорошо. Дима затянулся, поежился от сквозняка, который пропускало ебучее окно, едва заметно подвинулся к Коле ближе. Это была такая привычка, сидеть рядом, а не напротив. Потому что Коваль тактильный мудак, который прикосновениями мог выразить все что угодно: несогласие, одобрение, раздражение. Так он показывал, что внимательно слушает. И точно так же без слов доносил «Заткнись нахуй, пожалуйста». Андрееву было даже интересно, он один разбирает эти тонкости Диминых прикосновений, или всем идет инструкция к Ковалю вместе с дружбой? Вот и сейчас Дима запрокинул голову, выдыхая дым куда-то к лампочке на потолке, и опустил руку ему на колено. Это было одновременно «послушай че скажу» и «о, ты тут сидишь, хорошо». — Я тебе же рассказывал, как член на вписке неформалов в шестнадцать лет проколол? Коля хмыкнул, кивнул и ничего не сказал, потому что историю эту слышал раз миллион, и Дима не стал бы вдруг сейчас снова об этом, если бы ему нечего было добавить. — Только это был не 2007-й, а получается уже 2009-й. Нулевые уходили, а мы были не в курсе, что именно проебываем, — Дима опустил голову, прижавшись подбородком к груди, стряхнул пепел в жестянку из-под кофе, — Это даже не вписка была, а бухич подростков. Когда вы из школы вышли в два часа дня, вам надо наебениться и к девяти протрезветь, чтобы родители не спалили. Понимаешь? — Ну? — И вот было уже около восьми вечера, кто-то на кухне слушал Элизиум, я был очень пьяный и мне очень нравилась идея с проколотым членом. Но нам нечем было дезинфицировать, потому что все высокоградусное то ли выпили уже, то ли его вообще не было… — О боже, — вздохнул в ладонь Коля, уже поняв, к чему дело идет. — И я поливал член Страйком, да. Дима засиял лыбой во все тридцать два, словно это лучшая, блять, история в его жизни. Гордость его молодости, не иначе. Коля продолжал прикрывать ладонью лицо. — Меньше десяти процентов, Дима. Хуевая какая-то дезинфекция. На несколько секунд повисла тишина, пока их натренированный на каламбуры мозг, — один на двоих, ага, — обрабатывал последнюю фразу, прежде чем они заржали в голос. — Хуевая дезинфекция! Дима сложился пополам в смехе, чуть ли не носом утыкаясь в собственные колени, и его худая спина под растянутой серой футболкой крупно тряслась в такт смешкам. Коля, которому было не так уж и смешно, вздохнул и положил ладонь идиоту между лопаток, едва заметно поглаживая, чтобы показать, что он как бы тут просто ждет, пока Коваль доржет и вернется в мир адекватности. Мозг внезапно прошило вспышкой того, чего он никогда не видел, да и не мог бы даже в теории. Шестнадцатилетний Коваль. 2009-й год. Нулевые, они же у всех были разные, да? И будь, к примеру, Коваль не из Коврова, а из того же спального района Москвы, что и он, это все равно были бы два абсолютно разных мира. И эта картинка, внезапно яркая, с запахами и ощущениями, встает перед глазами. Коля таскает кожаный плащ, потому что его веселит отсылка к «Мертвому Анархисту», но вообще-то в нем довольно прохладно. Особенно если надевать на тонкую футболку с огненной надписью «Ария». Коричневая кожа с потертостями на спине хорошо прогревается апрельским солнышком. Волосы лезут в глаза, между берцами на треть во влажный песок закопана полупустая сиська Очаковского. Борода пока растет хуево, но Коля пытается в брутальность, как умеет. На душе счастливо-пьяно, и тающий грязно-серый снег на клумбах блестит. На плече спит однокурсница, не потому что пьяная, а просто засыпает каждый раз, когда немного выпьет. Она говорит, что это весенний авитаминоз и Андреев мягенький, Коля думает, что она просто на чем-то сидит. Они на скамейке с облупившейся изумрудной краской, которая слезает каждый год к маю. Из шипящего динамика ее телефона на весь двор бурчит «Тяни, ты все равно меня не вытянешь, тяни» голосом Князя. Она крепко сжимает мобилу пальцами, и Коля постоянно нехотя обращает внимание на облезший черный лак на ее ногтях. Напротив них Саня переминается с ноги на ногу, потому что замерз, и то ли матерится пьяно сквозь зубы, то ли КиШу подпевает, хуй его разберешь, а Коле и не хочется. В рукаве Сашиной голубой куртки бита, потому что он пиздец какой опасный, но ни разу на Колиной памяти он ее не доставал по делу. И вот, из арки с другой стороны двора выплывает кучка неформалов. В основном, телки с малиновыми волосами или дредами, пропирсингованные, кто-то с рогами, уже с татуировками, хотя вроде бы они младше Коли. И среди них вот это чучело под два метра. С челкой. И наверняка еще и с доской в руках, он же ж у мамы скейтбордист дохуя. Что подумал бы Коля тогда, пересекись они взглядами? «Пидор челкастый»? «Очередной бабаподобный пиздюк»? «Хули пялишься, блять»? Дима бы вот наверняка скривился, как он умеет до сих пор. Это сучье выражение морды его лица, Коля наизусть его знает. Может быть еще буркнул бы что-то вроде «говнари» или «обрыганы». Не вышло бы у них тогда дружбы, это точно. Даже если бы вдруг Коваль вырос не в Коврове, а в соседнем дворе. Дружба, которая только начинается после двадцати, она же тоже особенная. Только кукуху отъехавшую было жалко. — Коль, ты чего? — раздалось прямо в ухо, — Загрузился, что ли? Андреев вынырнул обратно, проморгался, скинул погасший окурок в жестянку и обнаружил, что его пиво уже выпито наглой улыбающейся рожей. А обладатель этой самой рожи умудрился каким-то хуем подвинуться еще ближе, жался к его боку и пиздил его сигареты. Коля вздохнул, отпил снова ягодной семипроцентной бадяги и сморщился: — Знаешь, нахуй нулевые.

***