Условно Досрочно Влюблен

      Питер. Осень. Центральный железнодорожный вокзал.       В том месте шумно. Ещё бы, в течение долгих дней, недель, месяцев, лет сотни и тысячи людей проносятся по этим платформам. Бесконечное число лиц видело эти уходящие и прибывающие поезда. Изо дня в день стук колёс слышен в каждом уголке вокзала и прилегающих к нему территорий. Он не устаёт, без умолку слышны то речи по громкой связи: «поезд дальнего следования прибывает на платформу номер пять…», то вой электричек.       Говорят, что лишь на вокзалах слышны самые искренние признания в любви, и что только там можно лицезреть самые страстные поцелуи. Не преисполненные пошлостью, а лишь чистой любовью. Чистой, подобно слезе ангела в лучах райского солнца. И ведь правда. Лишь прощаясь, люди осмеливаются сказать то, что боялись сказать. Нам свойственно говорить всё в последний момент, произнося то, что на душе уходящему в спину. Хорошо ли это или плохо? Судить непросто, ведь это человеческая природа…

***

      Питер. Осень. Центральный железнодорожный вокзал.       Люди спешат куда-то. Боятся опоздать? Словно есть куда спешить… Ах да, они спешат попасть туда, где их ждут. Лишь нашим героям спешить некуда. Именно им, как никому другому, хорошо знакомы запахи, свойственные вокзальным платформам. Что это? Горячая шаверма, купленная в привокзальном ларьке, или же кто-то принес с собой в поезд тормозок полный вареных яиц и пирожков от бабушки? Эта парочка слышит подобные запахи миллион раз на дню…

***

      — Ты сегодня вечером останешься со мной? Я не люблю оставаться одна поздно в пятницу… Не уходи никуда, ладно? — ангельски звонкий голос светловолосой девушки прозвучал из тонких уст. Ей на вид было лет шестнадцать. Она была невысокого роста, очень стройная, даже, скорее, худощавого телосложения. Ее волосы были золотистыми, пшеничного оттенка, а кожа белая, как снег. Белизна распространялась по всему ее молодому телу, и лишь румяные щеки отличались цветом. Она явно была очень замерзшей, хоть и укуталась в сто слоев различной одежды. Вещи были старыми, словно до нее их кто-то носил. Даже обувь была не в лучшем состоянии, несмотря на то, что вечером обещали дождь. Рядом с девушкой лежала доверху набитая сумка. Кажется, она даже не закрывалась до конца, настолько много в ней было барахла.       — Не боись, малая, я тебя не брошу. Не хочу потом морды бить, чтоб тебя от шпаны забрать. Эх, Светка, бывает, в такие передряги из-за тебя попадаю, — с доброй усмешкой произнес парень. Судя по всему, ее родной брат. Тоже светлые волосы, такая же милая улыбка. Лишь только губы были более пухлыми. Впрочем, приглядевшись получше, несложно было заметить, что это всего лишь ссадина, которая все никак не может зажить после очередной драки.       В отличие от безобидной Светы, этот юноша не выглядел божьим одуванчиком. На прохожих он смотрел совсем не дружелюбно, а даже с какой-то угрозой. Он без устали хмурил брови и сжимал кулаки. Это выглядело даже как-то неловко, ведь парень был далеко не громоздкого телосложения. Он был такой же худой, как сестра, у него хорошо проглядывались скулы, а пальцы на руках были тонкими и довольно длинными. Волосы были неаккуратно уложены, словно он в жизни не думал брать в руки расческу. Его длинная челка полностью закрывала лоб и даже кончик носа. Сложно представить, как он сам мог что-то видеть за вуалью своих светлых волос. Ах, кстати, забыла упомянуть, что его зовут Михаил.        Он выглядел на несколько лет старше сестры. Скорее всего, именно факт «старшинства» вселял в него столь много уверенности в собственных силах и способности постоять за любимую сестрёнку. Рядом с Михаилом не было сумки, зато в своих руках, почти посиневших от холодного ветра, юноша крепко держал старую кепку, в которой было несколько купюр и примерно горсть мелочи.

***

      Питер. Осень. Центральный железнодорожный вокзал.       Уже несчитанное множество незнакомцев прошло мимо Светы и Михаила, но эта пара так и не сдвинулась с места. Они покорно охраняли лавку. Всем работникам вокзала была известна причина столь долгого присутствия. Этим двоим было некуда идти. Одна из местных кассирш, выдающих билеты, была в довольно теплых отношениях со Светой. Всякий раз, когда Татьяна Николаевна выходила на перекур, она подсаживалась к светловолосой девочке и заводила с ней беседу. Каждый рабочий день женщина приносила детям поесть. Она знала их нелёгкую судьбу, но по просьбе самой Светы хранила все в тайне. Остальным же работникам железнодорожного вокзала было известно лишь то, что родителей у этих двоих нет. Сироты. Михаил сидел в тюрьме четыре с половиной года ещё по малолетке, а как вышел, так сразу забрал Светку из детского дома. Про места не столь отдаленные было понятно лишь по поведению парня. Он словно не стеснялся, а даже кичился своим уголовным прошлым, однако никому не отвечал на вопросы о причине прибывания в колонии строгого режима. Кроме сестры и Татьяны Николаевны никому не было об этом известно. «Не ваше собачье дело», видите ли.

***

      — Купи сестре ботинки поновее, — раздался совет стоящего возле Михаила прохожего. В этот момент в кепку упала купюра номиналом тысячи рублей.       Света и Михаил тут же подняли головы. Рядом с их скамейкой стоял очень высокий парень: метра два, не меньше. Он был довольно молод, около двадцати пяти лет, может чуть старше. Хорошо одет, хоть и не слишком дорого. Как и положено самому обычному, среднестатистическому жителю Санкт-Петербурга: длинное пальто серого цвета, черная водолазка, сложенный зонтик в руках и какая-то небольшая сумка. Видимо, незнакомец возвращался с работы, либо шел на какую-то встречу. Не известно точно, да и не так важно. А важно то, что в глазах его сияла та самая искренняя доброта, которую брат с сестрой замечали каждодневно на лицах провожающих своих самых близких людей в дальние города. Такой взгляд не мог не заставить Свету улыбнуться и слегка засмущаться.       Высокий парень постоял возле наших героев ещё пару-тройку секунд и тотчас ушел, оставив на прощание лишь улыбку. Улыбку такую же добрую и светлую, как блеск искренности в его мерцающих ярко-голубых глазах.