Сацума

— Если мятежники не захотят договариваться, убейте. — Хисамицу обернулся к Окубо. — Сомневаюсь, что ты сможешь поднять оружие на друзей. Сердце застучало быстрее, будто сказав это, он одержал одну из самых больших побед в своей жизни. Может ли быть что-то глупее попытки приручить чужих псов? Хисамицу не знал. Он убеждал себя, что не пытается купить преданность бывших сторонников Нариакиры. Прошли времена, когда вместе с господином уходили его верные слуги. Теперь те, кто клялся в верности семье Шимазу, оставались на своих постах и после смерти главы, — нелёгкое наследство. В замке, в городе, в Киото и Эдо — они были всюду. И даже начни Хисамицу чистки, всех уничтожить было бы невозможно. Нариакиру любили, им восхищались. Первые месяцы своего правления Хисамицу тонул в тревоге и бессильной злобе, ему казалось, что все вокруг перешёптываются и насмехаются над ним, сравнивая со старшим братом; смотрят исподлобья, но не высказываются, ведь их настоящий, самый честный и правильный господин мёртв. Теперь они обречены терпеть, — ведь ещё есть семья, есть будущее. Терпеть для них — неприятная, но необходимая работа. Отец всё детство твердил Хисамицу, что не стоит ожидать любви от подданных, им интересно жалование и тёплое место, реже — возможность пропихнуть поближе к замку своих родственников. И Хисамицу слушал. И Хисамицу верил. Но потом случилось восстание, и люди далёкие от замка, от сытой службы и высоких чинов поддержали не их с отцом, а Нариакиру. Когда Хисамицу взял Окубо на службу, он знал о нём всё: ссылка отца, домашний арест на три года. Не знал только, оценил ли Нариакира эту жертву по достоинству. Хисамицу бы оценил, запомнил бы. Только он — не старший брат и не отец. Даже не настоящий глава Сацума. Просто временно исполняющий обязанности. И всё же Хисамицу взялся приручить одного из сторонников своего покойного брата. Окубо оказался покорным и понимающим, только спорил, как спорили все, кто привык к вольностям при Нариакире. Хисамицу это даже нравилось. Приятно смотреть, как пылающий взгляд гаснет под твёрдым «нет», а рваные движения выдают тщательно скрываемую досаду. Хисамицу говорил себе, если понадобится, и Окубо, и любой другой подчиниться ему бесприкословно. Бракованных сторонников Нариакиры, кому свобода решения была дороже жизни, оставалось достаточно, но этой ночью их убавится. И это будет его победа. — Останешься со мной, — Хисамицу громко захлопнул фусума. — Посмотрим на выступление прекрасных гейш. — С вашего позволения, — Окубо не поднял головы, — могу ли я пойти спать? — Ичизо, ты думаешь, я совсем дурак? Как вы там с Сайго меня тогда назвали, кажется, деревенщиной, которая дальше своего носа не видит, а? — Нам нет прощения, Хисамицу-сама… — Молчи! — в раздражении Хисамицу с хрустом сжал веер. — Ты, Ичизо, думаешь, что можешь переубедить своих друзей, не так ли? Хочешь, чтобы я отпустил тебя? Окубо молчал. Он был упорен в своей покорности: низкий поклон, прямая спина. Такой идеальный помощник, внимательный, аккуратный, разумный. Необходимый. И Хисамицу злился на Окубо за то, что так нуждается в нём. Заигрался в гениального стратега, а ведь знал, что так будет. — Ты думаешь, что сможешь взять катану и вскрыть горло своему другу Ариме? Только представь, как ты рассекаешь ему шею, как первые капли крови попадают тебе на руки, а он ещё жив… — Хисамицу распалялся всё больше. Разыгравшиеся воображение грубыми мазками вырисовывало страшный сюжет, в котором окровавленный с ног до головы Окубо пытался удар за ударом отрубить голову какому-то самураю, но лезвие соскальзывало, отрезая от корчащегося на грязном полу тела куски алой сочащейся плоти, удивительным образом похожей больше на куски рыбы. Сочной и нежной, как готовят в замке. Взмах, взмах, а кость всё не проступала. Огромная красная лужа растекалась у ног Окубо, а он снова и снова заносил катану. Хисамицу не смог продолжить, чувствуя головокружение, он опустился на пол. Перед глазами поплыли красные пятна, и сердце паникой заходилось в груди. Окубо мгновенно оказался рядом, взял влажную ладонь в свою, сжал крепко-крепко, осторожно помассировал запястье. Как-то совсем по-детски и глупо, но Хисамицу не думал об этом. Резко и болезненно пришло понимание: он боится. Боится, что если отпустит, то может не увидеть Окубо следующим утром. Вечерний бой в гостинице всегда монетка в руках богов, прихоть судьбы. Только Небо знает, кто окажется на месте мёртвого безликого самурая. Говорят, когда люди смотрят под циновку, усопшие крадут немного земной жизни, чтобы благополучно добраться в Ад. И Хисамицу совсем не хотел проверять правда ли это, ведь он уже отдал Окубо больше, чем стоило. — Хисамицу-сама? — Окубо осторожно сжал пальцы. — Я здесь. — Остаёшься? — Хисамицу слабо усмехнулся, осторожно сжав чужие пальцы в ответ. — Остаюсь.