Сацума

Когда Айджиро исполнилось двадцать три, Яхачи решил, что этот возраст вполне подходит, чтобы брат наконец смог обзавестись достойной семьёй и успокоиться, старик как-никак. — Некогда, — подхватил его на руки Айджиро, — знаешь, какое счастье родиться в Сацума, а, Я-чан? Яхачи не знал. Понимал только, что это очень почётно, Сацума, что почётнее Сацума мало что может быть. Разве только Император, и то ещё посмотреть надо на этого Императора, он-то посмотрит. Потом. А пока, так и быть, поверит на слово. — Какое? — Джой! — многозначительно сказал Айджиро. Про Джой здесь знали многие, говорили они шёпотом, но так, чтобы понимать — это не столько тайна, сколько священность. А ещё Натари, его учителю, этот самый Джой очень не нравился, он не говорил почему, а ссылался на юность — будешь взрослее, поймёшь, а сейчас нужно быть тише. Яхачи зажал брату рот ладонью и оглянулся. Никого. Значит, Джой — точно не демон, являющийся по зову имени. *** Айджиро собирался скромно и со всеобщего неодобрения, следить за ним было крайне скучно, а поговорить не имелось никакой возможности, поэтому Яхачи пришлось смиренно учить очередной бестолковый китайский текст про много разных царств, в которых он всё равно путался, смутно отличая Чу от Ци, а Шу от Ба. Айджиро тем временем складывал в заплечный мешок последнюю важную вещь — тетрадь. Как успел выяснить Яхачи, в ней небрежные путевые пометки перемежались с детальными планами чьих-то передвижений и неровными схемами, из которых можно было догадаться только лишь о том, что брат прогуливал каллиграфию. Скучно. — Я-чан? Зато рука у него крепкая и с мозолями, таких не бывает от винтовок. Пальцы особенно запомнились: мелкие ссадины, неглубокий порез и косой шрам — они походили на карту. А больше ничего. Яхачи пытался вспомнить лицо или хотя бы запах, только руки и мозоли от шиная, а может быть, и от катаны. Скорее всего, от катаны. *** Здесь были только оклики: принеси, убери, принеси. Они наполняли воздух, делая его пустым, в этой пустоте пули должны были теряться, но почему-то находили цель, и тогда Яхачи пытался думать. Ему казалось, что если бы год назад, когда Айджиро почти случилось двадцать семь, а он наконец-то окреп, можно было бы посмотреть последний раз на брата, на точно некогда было им, всё чувствовалось бы иначе. В чём? Он бы навсегда запечатлел спёкшуюся кровь, а может быть, торчащую, как поломанная палочка, кость, она должна была третьей рукой выпирать из груди или бока. Чтобы обязательно белая. Как рисуют на гравюрах, не с облепляющими ошмётками мяса, не с кровавыми потёками, белая-белая, как морская пена. Или под той циновкой скрывалась разрубленная шея, насыщенно-багровая со вздутыми краями рана раскрывалась на ней красивой полоской заката. Или просто тело, сизое, как дым из кисэру, опухшее, как любой ушиб. Зато со шрамом и трещинкой у левого мизинца. Ему не позволили. Яхачи вёл раненного к врачу, смотрел на цветастую, словно расписанную всеми оттенками ночного неба руку, из-под кожи которой наружу рвалось что-то, что совсем не должно было там находиться, смотрел и вновь примерял её на то, что когда-то было Айджиро. Говорят, что по Айджиро скорбел сам Сайго, говорят. А Яхачи не скорбел, у него была винтовка, которая не оставляет мозолей, шрам на правом запястье и чужая война, пришедшая вместо демона по имени Джой.