Сацума

1. Первая кровь. Курода её не помнил, но было страшно. Впрочем, скорее странно. Семья Шимазу большая, ничего удивительного нет в том, чтобы господин Нариоки пожелал принять второго сына от другой женщины как родного. Но почему-то господин Нариоки не захотел принять старшего сына. Поговаривали, что Нариакиру он в Эдо отправил только чтобы подальше от своих людей, тот был слишком увлечён всем иностранным — как прошлый господин. И опасаться, что, как прошлый господин, он оставит Сацума без денег — почему нет. Куроде было восемь, когда случился бунт. Куроде было восемь, когда люди, а среди них оказались и друзья его семьи, были вынуждены уйти. Курода не помнил крови, но легко мог представить. Ведь самурая с детства готовят к смерти. Взрезанный живот, говорят, красиво. По белой одежде, по только что выведенным строкам последнего стихотворения — разве это может быть чем-то, кроме красоты? Иногда перед сном Курода представлял себя на месте какого-нибудь благородного самурая. Он совершил подвиг, уж верно — не проступок, и собирался уходить за господином. А лучше — для господина. И сердце сжималось от восторга — он будет таким красивым. Курода стискивал в ладони край одеяла как настоящий короткий клинок, касался пальцами живота. Есть десять способов вскрыть живот. Например, два вертикальных разреза от нижних рёбер, а финальный — глубоко — поперёк. И рана сочилась бы ярким, как кожура личи, соком. А боли, наверное, было бы больше, чем цветов рапса в устье реки по весне. И свечи горели бы тоже — как рапс — ослепительно-жёлтые, но Курода бы не сморгнул ни слезу, ни тень сомнения. Но Нариакира не просил смерти. Он даже простил их всех, кто был на его стороне, кто был на стороне его отца, ведь все они люди Сацума, Нариакира — благородный и милосердный — настоящий сын семьи Шимазу, настоящий владыка Сацума. Про Нариакиру шептались, смотрели с подозрением. А как не смотреть: этот столичный говор, это спокойное отношение к людям. Куроде было четырнадцать, когда Нариакира взял с собой в Эдо, подумать только, простолюдина Сайго! Положим, не простолюдина, но какого-то непозволительно далёкого от замка человека. Даже не Окубо. Даже не Наогоро из двоюродных племянников. Сам Курода вовсе не думал про Эдо. И совсем-совсем не хотел идти в далёкое путешествие рядом с Нариакирой. У Куроды и в Сацума дел было полно. Ему ещё нужно было научиться умирать, чтобы однажды — как только понадобится — без сомнений сжать в кулаке уже не одеяло, а клинок. Правда была лишь в том, что Курода пока не знал, зачем умирать. Чтобы защитить господина от краснолицего варвара? Но тогда нет нужды уходить самому. Может лучше как ронины из Ако? Нариоки бы затеял мятеж, он ведь способен, а Курода был бы на стороне Нариакиры. Или Хисамицу. Курода прижал ладонь ко рту в испуге. Разве может Хисамицу, второй сын от другой женщины, претендовать на право владеть Сацума? И встряхнул головой. Неважно это. У Куроды не должно быть цели, так пишут в книгах, у него есть путь. Но почему-то Курода изучал чужеземную артиллерию. Не такая она и чужеземная, очень даже китайская. В Китае родина пороха. Курода нахмурился: но почему-то династия Цин сейчас умирала под натиском краснолицых варваров. Наверное, чтобы с Сацума не случилось того же, и нужна артиллерия. 2. Он бросил считать кровь, когда третий брат семьи Аримура оплакивал погибших младших. Или раньше. Да одно небо знает — когда. Просто в один момент Курода не смог вспомнить, сколько уже видел крови. Зато в свои двадцать два он шагал рядом с господином. Удивительно, но Хисамицу и правда смог стать тем, кто взял Сацума в свои руки. Нариакира был мёртв, а Курода не давал ему клятвы верности. Поэтому теперь он шагал рядом с другим господином. Он не услышал топот лошадиных копыт. Он ничего не услышал. Сопровождающие рванулись будто на учениях: кто-то стал, чтобы загородить собой паланкин с Хисамицу, кто-то бросился вперёд. И только потом, когда Курода тоже рванулся вперёд, ржание лошади заглушило крики. Это были краснолицые варвары, всего четверо. Иностранцы, — поправил он себя отрешённо. И схватил за руку кого-то, кто замахивался на неё — удивительно красивую женщину. Женщина лежала на дороге: шляпка с цветами, измазанное в грязи платье. Она отползала к обочине, а в глазах плескался ужас — одинаковый на всех языках мира. Курода тоже испугался — за неё. Из-за неё. И держал судорожно вырывающегося человека, в теле которого не было ничего, кроме ярости и жажды убийства. Один из иностранцев лежал посреди дороги. На его тгруди распахнулся китель, а кожа была почти в цвет белой — Сакураджима в ясную погоду — рубашки. И по белой рубашке в пятнах земли раскрывалась рана — крест-накрест. Кто-то промчался мимо, к ране добавилась ещё одна, а потом ещё и ещё. Людей должны останавливать люди, но их остановила лошадь. Огромная, только у иностранцев были такие рослые лошади. Она встала на дыбы, махнула копытами. Курода видел её бешено вращающиеся глаза, пену у рта. Прижатые уши, раздувающиеся ноздри. Лошадь оказалась страшнее глупости, которую они совершили. Крики были уже потом. Потом были люди — потом. А ещё позже Курода вспомнил, что на шляпке у той женщины были розы. Что на память о поездке ей достались не амулеты на удачу или счастье, а шрамы. Кто-то говорил, что два шрама на плечах, кто-то сожалел, что не на шее. И конечно все на застольях смеялись: такую бы в постель, но кому она после придорожных луж сдалась? Ещё и со шрамами. Девушка должна быть утончённой и нежной, сидеть дома и смотреть за детьми, а не скакать на лошади. И не носить таких вульгарных нарядов. Ужасно-ужасно — оголённые плечи, открытая шея — таким только в бордель. А Курода опрокидывал одну за другой. Никто не помнил, что он остановил чей-то клинок. 3. — Это настоящая война? — удивился Курода, разглядывая пушку. — Какая уж война, — невесело рассмеялся Годай, — нас как котят перетопят. — Просто Сэйскэ трус, — хмыкнул кто-то из старших. — Сэйскэ увидел ужасы Шанхая и думает, что мы как династия Цин. — Много ты понимаешь, — Годай не огрызался, он спорил лениво и как-то обречённо, будто что-то знал наперёд. — Побольше твоего. — Годай и правда не верит в нашу победу? — спросил Курода, хотя знал — он и сам не верит. — Я думаю, время нас рассудит. А пока это Anglo-Satsuma War. Звучит-то как нелепо. — Годай улыбнулся легко, потрепал Куроду по плечу и отошёл, его удел — корабли. На другой день грянули выстрелы. На другой день упали люди. Береговая оборона у них была конечно ни к чёрту. И что бы там не говорили — ни к чёрту. А пушки из меди — старые-старые пушки, плавились от пороха да огня. И винтовки не были никакими винтовками, ружья. Обычные ружья, такими, наверное, ещё двести пятьдесят лет назад сражались при Сэкигахара. Винтовку Энфилда Курода видел только в учебнике, что был привезён из страны, против которой они сейчас сражались. Англичане потребовали за убитого человека компенсацию, а Хисамицу… Хисамицу не был ни Нариакирой, ни даже Нариоки. И люди, который сражались сейчас бок о бок с Куродой, гордились этим — Хисамицу отказался платить деньги варварам. И виновных выдавать отказался. С виновными совсем смешно, он приписывал это себе в заслуги, чтобы не признаваться, что от испуга ни разу не выглянул из паланкина. А Курода был там, он видел их всех, одного даже держал за руку, потому что ужас одинаков на всех языках. Корабли дохлыми рыбами болтались по волнам, падающие в воду снаряды швыряли их из стороны в сторону — и разве же это мощь? Курода заряжал пушку и думал, что Годай очень похож на покойного Нариакиру: любовью к родному Сацума, интересу к иностранцам, бесстрашием. Но особенно — этой светлой печалью, когда говорил о войне. Поэтому на исходе второго дня Курода нашёл Годая, чтобы задать вопрос, который никогда бы не смог задать Нариакире. — Мы проиграем завтра, так ведь? — спросил он. — Безусловно, — кивнул Годай, — но это ничего. Свой вопрос Курода не задал. Но наступивший день принёс ответ сам: англичане взяли на абордаж корабль. А Годай сдался на их милость. И перестал существовать для всех, кто только вчера сражался с ним плечом к плечу. У Годая был с собой короткий клинок, у Годая был повод, но он решил сдаться врагу, потому что Нариакира не просто так выбирал себе людей. И пускай он не выбрал Куроду, это ничего.