Ай-нэ-нэ!

      Правое колесо невыносимо скрипит. Адовый пиздец на соседнем поле и не думает снижать обороты, но даже сквозь него скрип раздражает до жути. Лошадиные боги сегодня на их стороне однозначно, ибо Лилия творящегося рядом хаоса не пугается. Хрен бы они справились с нервно гарцующей на месте лошадью, но та недвижима аки каменное изваяние. Намджун иногда оглядывается, чтобы проверить, как там их суперприз, и может поклясться, что на лошадиной морде написано исключительно любопытство.       Намджун проклинает свою идиотскую идею дотащить (докатить, вообще-то, как он наивно надеялся!) повозку с лошадью до буса, а не наоборот. Но тут прямо в изгородь вдоль дороги влепляется один из фавнов, светя оранжевыми линзами, фокусирует их на потомственных цыганах тире конокрадах и орёт бухим вхламину голосом:       — Вооооцап, брооооо?!..       Гоу-про на одном роге покачивается в такт каждой длинной «оооо».       — Ну. Бля. Норм! — цедит Чонгук, поворачивая к нему маску с зубами вместо улыбки. Фавн проникается и отваливает, а Намджун думает, что сделали они всё правильно и напрягает мускулы дальше. Микроавтобус светить нельзя.       — Какого… хера… мои... идеи… ты… считаешь… идиотскими?.. — Чонгук выговаривает строго по слову на каждый выдох, будто сотку лёжа жмёт. Но вообще правильно, и Намджун тут же подстраивает дыхание, стараясь не сбивать его режущим скрипом колеса не в такт.       — У меня… они… раз… в году… а… у тебя… каждую… неделю!..       Надо признать, что все пятьдесят две идиотских идеи Чонгука не стоят одной Намджуновой. В принципе, переодеться в женское платье, чтобы заманить в ловушку Чимина, можно вообще считать гениальной, даром, что похоронить её пришлось вместе с платьем на первой же примерке, даже из дома не выйдя. У Намджуна засос на пояснице после всех этих кружавчиков до сих пор не прошёл. И кстати, зудит сейчас от напряжения.       — С… сука!.. — выдыхает он на свою медленную регенерацию организма, но Чонгук принимает на свой счёт. И собственно, мысли у них опять синхронят. Точнее, не мысли, а боль от засосов, потому что слушать ночами напролёт, как жарят Чимина, и не жарить друг друга было выше их сил.       — Сам такая, — тут же отзывается младший единым выдохом. Два засоса на тазовых косточках начинает болезненно тянуть, почти в такт до жути раздражающему скрипу. — Чё за манера вечно мне кости грызть? Только отучил шею засасывать, так ты ниже переполз!       — Да я осторожен был в прошлый раз, как сапёр на минном поле! Чё ты там ноешь опять?       — А в позапрошлый? У меня до сих пор под левой ключицей пятно цвета шмякнутой сливы!       — Его там почти не видно!       — Хули там не видно, я открытых маек носить не могу с тех пор, как с тобой связался! Народ думает, что я не хакер, а рестлер!       — Молчал бы! Сам кусаешься, как бешеный пёс, все лопатки, блять, в шрамах, некоторые не проходят уже! Я те чё, кошка, что ли, за шкирку меня вечно зубами хватать?       — Хорошая… киска….       — Бля, Гукки, не беси, а то не только засосу, но покусаю как следует! И нехер ходить в открытом, и так на тебя все пялятся!       — То есть, бля, тебе можно, а мне нельзя? Ещё раз увижу в этой позорной майке в сеточку, реально, бля, как кошку выебу и всю шею сгрызу!       Оба замирают, бросая повозку, уперев руки в бока и стараясь отдышаться.       Лошадь, на минуточку, тяжёлая.       А впереди ещё полдороги.