Морфий

      На станцию прибыл я довольно рано, во всяком случае, раньше, чем ожидал. Разбудила меня жуткая ноющая боль в области головы, когда за окном ещё было темно, а сквозь щели оконных рам доносился однотонный стон ветра.       Погода стояла угнетающая: снежная буря сыпала белизной мне в уже покрасневшее от мороза лицо, забивалась под тулуп и застужала изнутри. Меня уже пробивала дрожь, а я всё ещё был вынужден ждать, пока мне подадут лошадей.       В ту минуту я проклинал весь мир: и станционного смотрителя, который заставлял меня ждать, и отвратительный климат русской деревни, и мигрень, и своего приятеля — лекаря Гончарова — что написал мне крайне лихорадочное письмо с просьбой вылечить его страшную, неизвестную мне болезнь. Конечно, сердиться на человека за то, что он доверился мне, было бессмысленно, тем более что я сам пошёл на это, но думать о благонравии, когда ты вот-вот подохнешь от переохлаждения, — задача не из лёгких. Да только почему именно мне было адресовано письмо? Насколько я помню, недалеко от участка Ивана остановился наш однокурсник, который смог бы спокойно заняться лечением, пускай даже мистической болезни. Впрочем, ладно, Бог с ним. Небольшой отдых от большого города мне бы не повредил, главное не кончить его похоронами моего коллеги.       И вот чёрт знает сколько ещё времени я простоял на станции, только к моменту, как мне подали пару хилых не вызывающих доверия лошадей, на горизонте сквозь чёрные силуэты голых деревьев загорелась жёлтая полосочка восходящего солнца. Времени было потрачено страшное количество и, кажется, не у меня одного: и без того угрюмый извозчик сейчас был жутко сгорблен, надут, и при встрече даже не взглянул в мою сторону. Оттого поездка была молчаливая, да и неудобно было бы говорить при таком диком ветре.       Голову заполняли однотипные размышления о моём бедном, замерзающем до костей теле, о том, как по приезду я попрошу нагреть себе воды для ванны и горячего чаю.       Дорога впереди вихляла, и лошади, то одна, то другая, сходили с неё, всё сильнее разъяряя старого извозчика. Скрипящие деревья постепенно то сгущались, то редели, оголяя белые лысины земли. Вдали скакали мелкие покосившиеся домики с выходящим из печных труб дымом и жёлтыми окошками. С каждой минутой небо всё сильнее разгоралось, приобретало новые краски, пока не было полностью залито золотым огнём и не погасло под полуденной чистотой. Ветер со временем ослаб, хотя его колючие порывы порой прерывали моё спокойствие. Весь я измаялся, окоченел, сидя в одной позе на протяжении стольких часов томительного ожидания. Хотя и сделать с этим ничего я не мог, так что и жаловаться теперь на это толку не было, тем более что и не таких неудобств я в жизни пережил. А ведь сейчас в какой-то безымянной глубинке, на подобии моего Горелова, вправляет грыжу молодой практикант и даже мечтать не смеет о такой спокойной поездке по окрестностям зимней губернии. Да, моё положение не так страшно, как могло бы быть.       А что же в самом деле могло приключиться с Гончаровым? Что если там болезнь пострашнее всякого сифилиса и грыжи? Да нет же, бред, нет того, с чем не получится справиться. Всё поправимо, что бы там с ним не произошло.       Вот мы и подъехали к занесённому снегом тёмнодощатому строению. Верхние окошки его были скрыты колючим узором голых веток деревьев и источали сквозь него тусклый свет. От этого убогого места веяло тоской, человеческой болью и, кажется, где-то в больнице до сих пор был слышен плач неизлечимого пациента. Не мудрено в таких условиях заболеть тяжко и очень неприятно, вероятно, даже головой. Рядом с больницей торчал узкий флигель, где, по примечанию Гончарова, жили акушерка, старый фельдшер, кухарка и её муж — единственные разумные существа, в компании которых нам придётся провести неопределённое количество времени.       Извозчик покинул меня, оставив на раскатанной дороге в полном одиночестве. Медленно и неохотно поднялся я на каменное крыльцо, постучался в двери. Глухо осыпался снег с ближайшего дерева.       Внутри помещения послышались торопливые шаги, и вскоре на пороге показался Иван. Стоит сказать, что вид его был вполне себе здоров, если не цепляться за детали. Впрочем, волосы его, что всю нашу с ним учёбу были острижены до плеч, сейчас сильно отросли и были небрежно уложены. Плечи, талия, бёдра… Всё тело приобрело женский очерк и худобу, а сквозь тусклую и безрадостную окраску глаз просвечивалась надежда.       Узнав меня, лекарь отошёл в сторону, почтительно кланяясь и протягивая мне руку для рукопожатия.       — Здравствуйте, доктор Достоевский.       — Здравствуй.       Я шагнул ему навстречу, принимая жест и прикрывая за собой дверь. Гончаров медлил, нервно оглядывая меня беспокойным взглядом.       — Простите меня за беспокойство, пожалуйста. Я уверен, что у вас есть дела поважнее, нежели возиться со мной. Просто поймите меня, такая неприятность случилась…       Я прошёл вперёд по коридору, не дослушав его.       — Меня так утомила дорога… Я замёрз, и у меня раскалывается голова. Может, мы выпьем чаю на кухне и спокойно всё обсудим?       Кажется, Иван был только рад моему предложению. Он тут же сдвинулся с места и провёл меня на второй этаж. Мы прошли в небольшую кухню, залитую ярким светом керосиновой лампы.       Окружение было скудным, никаких приятных ощущений помещение не вызывало. Меня усадили за стол, края которого были изрублены ножичком. Мой «пациент» стоял напротив самовара и следил за кипящей в нём водой. Он навис над ним, слегка сутулясь и переминаясь с ноги на ногу от некого беспокойства. Теребил свои выцветшие волосы, опустив голову вниз, словно преступник на эшафоте перед казнью.       Наконец, передо мной с лёгким звоном поставили гранёный стакан с горячим напитком. Гончаров сидел напротив, но не торопился наливать себе порцию чая, и, видимо, ждал, когда я позволю ему говорить. Отведя к тёмному окну уставший взгляд, я не торопясь принялся за напиток и проговорил:       — Вот теперь рассказывайте, что же с вами приключилось.       Звенящая тишина, только внизу слышится какая-то домашняя возня. Иван вглядывался в моё лицо, начиная медленно говорить и наблюдать за моей реакцией на каждое произнесённое им слово.       — Что ж, я признаюсь, соврал, назвав своё состояние болезнью. Всё произошло исключительно по моей вине и, надеюсь, вы мне простите это… Одной ужасной ночью, когда я снова предался тоске о моей славной бывшей жене и о леденящей душу работе, моё тело пронзила ужасная боль. Нестерпимая боль. Но к счастью (или к несчастью) Анна Кирилловна прекратила мои страдания с помощью… морфия.       Вот оно что.       — И, о Господи, как же мне было хорошо в ту ночь! И во все следующие ночи, проведённые в сладостном забвении от этого вещества, тоже. Но вы ведь понимаете, что с каждым разом нужно всё больше и больше? Что от этого человек портится и духовно, и физически? — он поставил руку на стол, придерживая ею измученно поникшую голову, — Я понимаю, вероятно, уже поздно жалеть о том, что случилось, поздно метаться в поисках спасения и привлекать к этому других людей, но я не хочу умереть, зная, что я ни сделал ровно ничего ради своего спасения. Доктор Достоевский, я готов на что угодно, только помогите мне, — последние слова он произнёс тихо, почти шёпотом.       — Вы ведь знаете, что я не лечил от зависимости.       Он поднял на меня изумлённый, почти испуганный взгляд.       — Да… Да, я знаю. А ещё я знаю, что, чтобы отбить у человека охоту к наркотику, нужны особо жёсткие меры. И вы тот человек, который, в отличие от моей Анны, не станет вестись на поводу у кого-либо и будет делать то, что посчитает нужным. Это единственный шанс на спасение… Пожалуйста, Фёдор…       Я усмехнулся, впервые взглянув на своего собеседника.       — Интересное у вас, однако, мнение обо мне…       Тяжело вздохнув, я поставил пустой стакан на стол и поднялся.       — Я попробую что-нибудь сделать. Только не рассчитывайте на сказочный результат.       Гончаров оживился, отодвинул стул и поднялся вслед за мной. Я же вышел в коридор в поисках комнаты для отдыха.