Морфий

      Мы зашли в нагромождённую книгами и мебелью комнату, что освещалась лишь блёклым сиянием свечи. Я уже давно отвык от отсутствия электричества и сейчас, расхаживая по сумрачным коридорам, чувствовал себя крайне неуютно, хотя вскоре я этого и замечать не буду.       Помещение не было рассчитано на нескольких людей, потому, собственно, спальное место было лишь одно, и теперь с этим придётся мириться. Первым делом я принялся раскладывать постель, вынимать из шкафа запасной постельный комплект. Иван же сел за столик напротив меня и замер, словно скульптура, положив голову на сложенные на столе руки. Покончив со своим делом, я кивнул Гончарову, приглашая его лечь, но он не принял моего предложения, сказав:       — Вы засыпайте, я лягу позже.       Он поглаживал свои руки, постепенно переходя на плечи. Казалось, ему срочно требовалось сделать что-то, чего он не мог в моём присутствии. Мне стало понятно, чего он желает, да и догадаться об этом было нетрудно. Я сжал губы и, равнодушно глядя на Ивана, вплотную подошёл к нему. Он смотрел на меня с терпеливым ожиданием, ожиданием чего-то блаженного для него. Я же обхватил его локоть и немного грубым и резким движением дёрнул его, подняв со стула. Он коротко вскрикнул, прогибаясь в спине и падая на кровать. Быстро придя в себя, Гончаров сел около стенки, поджимая под себя ноги и обиженно опуская вниз плечи. Левым запястьем он сконфуженно поправлял растрепавшиеся волосы, не упуская возможности изумлённо пялиться на меня. Я скрестил руки на груди, стараясь принять самый серьёзный вид, осуждающе склонил голову и заговорил:       — Твоё «лечение» начинается с сегодняшнего вечера, поэтому вот твоё первое испытание — усни этой ночью без морфия.       Не дожидаясь какого-либо ответа, я развернулся и подошёл к окну, небрежно зашторив его старенькой ситцевой занавеской. Раздевшись, я почувствовал, как по полу гуляет студёный сквозняк, и постарался как можно скорее улечься в тёплую постель.       Часа через полтора Иван уже начал ворочаться, стонать и, кажется, несколько раз подрывался что-то говорить мне, но, даже не начав, передумывал и нервно сглатывал. Хотя, надо отдать ему должное, несмотря на ломку, он не жаловался и не умолял меня вколоть ему дозу, другой на его месте и терпеть бы не стал. Но каким бы терпеливым не был человек, долго держаться он всё равно не сможет, потому вскоре я почувствовал, как Гончарова бьёт мелкая дрожь. Насколько я понимал, это вряд ли должно закончиться, поэтому, повалявшись в постели ещё пару минут, я молча поднялся и стал рыться в ящиках в поисках снотворного. Отыскав мелкую таблетку, я покрутил её в руках и подошёл к столу. Нащупав графин, я налил в стакан воды и поднёс её к кровати, осторожно присаживаясь рядом с Иваном. Протянул ему таблетку и прошептал:       — Пей.       Он резко отвернулся от меня и вымученно протараторил сквозь стон:        — Не буду.       Я коротко вздохнул и, поднявшись с кровати, поставил стакан с таблеткой обратно на стол. Пришлось немного покопаться в вещах, прежде чем я отыскал толстый кожаный ремень и, порадовавшись своей находке, проговорил себе под нос:       — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.       Перевернув Гончарова на живот, я заломил ему руки за спину и, не обращая внимания на его попытки сопротивляться, связал их ремнём. Затем поднёс таблетку к его губам и повторил:       — Пей, иначе ты не заснёшь.       Гончаров же плотно сжимал губы в ответ. Тогда я надавил ему на челюсть, прикладывая всё больше и больше силы, пока он не приоткрыл рот, и я не всунул туда таблетку. Затем поднёс ему стакан и дал запить, параллельно прошептав:       — Только попробуй мне её выплюнуть.       Иван недовольно смотрел на меня исподлобья, проглатывая лекарство. Перестав дёргаться, он обессилено уронил голову на подушку, продолжая сверлить меня взглядом, и тихо произнося:       — Я плохо сплю после снотворного.       Я ухмыльнулся и лёг рядом с ним, укрывая нас двоих одеялом.       — Конечно, после морфия спится намного слаще…       Я отвернулся от Гончарова и уже было задремал, как он вновь заговорил:       — Может, развяжете меня?       — Зачем? Чтобы ты меня тут придушил? Нет уж, спасибо. Спи.       Иван недовольно фыркнул, но всё же успокоился, и вскоре мы оба смогли заснуть. Хотя, он был прав насчёт негативной реакции его организма на снотворное: во сне он что-то бормотал, перед кем-то извинялся. Одним словом, эта ночь была тяжёлой для нас обоих.       Проснулся же я в относительно неплохом состоянии, чему, вероятно, поспособствовала славная солнечная погода на улице. Крохотная комнатка уже перестала походить на склеп, наполнилась мягким зимним светом. Я приподнялся с постели, тут же ощутив разницу между ночью, проведённой на городской и деревенской кровати: спину жутко ломило. Кстати, о ломке. Подле меня всё ещё спал Иван, чьи руки были крепко связаны. Я придвинулся к нему, ослабил петлю и бросил ремень на пол. Тело мужчины заметно расслабилось, он принял более удобную позу и коротко вздохнул.       Встав с кровати и немного размяв спину, я надел верхнюю одежду и спустился на нижний этаж. И если спальная комната была мрачной только ночью за отсутствием качественного освещения, то кухня представляла собой крохотную комнатушку с чёрными потолками в саже, засаленными стенами, выкрашенными тёмно-оранжевой краской, и скромным убранством, из которого можно было выделить старую печь, всё тот же стол и медный самовар. Над столом висела мелкая, почти незаметная картина с изображением алых маков, которую я вчера даже не заметил. Впрочем, всё самое нужное здесь имелось, а при желании можно было бы даже навести чистоту и, в целом, это было вполне себе неплохое место, конечно же, для людей, не видевших высший свет. То есть, например, для здешней кухарки, которая готовила сейчас завтрак.       Заметив меня, женщина отвлеклась от своего дела, обернулась и неуклюже поклонилась мне, подметая дощатый пол своей тяжёлой бордовой юбкой.       — Вы приехали к Ивану Александровичу? — она глядела на меня добрыми глазами, полными удивления и благодарности.       Вероятно, все здесь ценят Ивана, раз так беспокоятся за его судьбу. Было бы интересно увидеть в деле то, чем он заслужил такое отношение.       — Да, именно к нему.       Передо мной поставили бело-голубую тарелку какого-то бесцветного супа и ломоть белого хлеба. Без особого аппетита я принялся за горячее блюдо, продолжая слушать кухарку.       — Как же это… Замечательно, всё-таки! Он нам всем здесь покою с этой зависимостью не давал, и вот, наконец, есть шанс освободить его и себя от этого тяжёлого груза. А как вы собираетесь его отучать?       А действительно, как я собираюсь его отучать? Вчера был так шокирован столь необычным положением своего знакомого и даже не подумал о том, как вывести из него человека. Ох, и не люблю я женщин, как обременят с утра вопросом каким, а ты сиди раздумывай.       — Ну, что ж… Я, наверное, узнаю, какую дозу он сейчас принимает, и какой между приёмами промежуток времени. А потом… Потом буду постепенно уменьшать дозу и увеличивать этот самый промежуток времени… Да, я так и сделаю.       Женщина выслушала меня, не сводя своего всё более скептического взгляда, с каждым произнесённым мной словом. К концу моего небольшого изречения, она окончательно потеряла интерес, скрестила руки на груди и уж не смотрела в мою сторону. К слову, суп её был пресный, соли с маслом в нём не хватало, да и бульон можно было бы сделать понаваристее. Кухарка забрала пустую тарелку и поставила её в раковину. Со скрежетом зашумела вода, затрещал ржавый кран. Не отвлекаясь от чистки, собеседница вынесла мне такой вердикт:       — По-нят-но… Ну-с, удачи вам с этим.       Уж лучше бы так и сказала, что не в восторге от моего решения, в самом деле!       — Многие у нас пытались так же сделать. Да разве это помогает? Фи-и! Морфинист всегда себе найдёт дозу. Да, впрочем, не моё дело. Главное, хоть ненадолго у Ивана Александровича шприц отберите.       Кажется, с выводами я поторопился… За Гончарова здесь не беспокоятся, он им зачем-то нужен. А пока эта особа не возразила мне ещё чего-нибудь, я встал и покинул кухню, вновь поднялся на второй этаж. Иван всё ещё крепко спал и никак не реагировал на мои действия. Я присел рядом с ним на кровать и принялся тормошить, вполголоса говоря ему:       — Иван, просыпайся, утро на дворе. Иван! Мне нужно поговорить с тобой, вставай.       Он недовольно морщил белое личико, зарывался в свои растрёпанные волосы и, всё же, наконец, приоткрыл глаза, приподнявшись с постели.       — Доброе утро, Ванечка! — на выдохе проговорил я, хватая Гончарова за руки, отчего он, скрывая улыбку, сконфуженно отворачивался, — Расскажи мне, какую дозу принимаешь и какие делаешь промежутки между уколами?       Он рассеянно закатил глаза, видимо, прикидывая, сколько вкалывает морфия, и тихо произнёс:       — Я… Я два миллилитра пару раз в сутки, и один и пять — раз в сутки. Промежуток времени примерно в семь часов.       Я расстроено вздохнул и слегка опустил голову вниз. Два миллилитра — это много, но промежутки времени приличные… Что же мне с ним делать тогда? Нет, сейчас, конечно, надо вколоть морфий и подождать несколько часов до следующего приёма, а после… После понаблюдать за его поведением и оценить степень зависимости. Посмотрю, сколько он сможет держаться. Нервно побарабанив пальцами по кровати, я с неким энтузиазмом подошёл к белому медицинскому шкафчику и стал искать шприц, параллельно задавая морфинисту вопросы:       — А как чувствуешь себя через некоторое время после укола? На восемь часов хватает вещества, или ты терпишь?       — Терплю, терплю… А чувствую себя так же, как и многие на моём месте.       — А на работу это влияет?       — О чём вы? — он удивлённо взглянул на меня, откидывая одеяло, стягивая с себя одежду и оголяя бедро.       Я лениво вскрыл ампулу с характерным звуком стекла и набрал в шприц дозу вещества, чуть меньше указанной Гончаровым. Размеренными шагами я стал подходить к его кровати, мельком заглядывая в подбитое зеркало, стоящее на столе, и приглаживая волосы. «Перед выходом следует причесаться» — пронеслось у меня в голове.       — Ну, быть может, из-за раздражительности и судорог ты мог сделать, скажем, кривой надрез… Или вообще отказаться от какого-то пациента. Кто тебя знает?       — Нет-нет, я не позволяю себе распущенности на работе. Кхм, разве что я немного холоден к посетителям в последнее время… — он на минуту замолчал, задумчиво глядя в одну точку слегка встревоженным взглядом, — Понимаете, у меня такое чувство, что с людьми у нас взаимная неприязнь. Будто они осуждают, насмехаются надо мной… И я не могу их видеть: и страшно, и противно.       — И как только ты набрался смелости написать и принять меня здесь?.. — равнодушно, но с саркастической интонацией произнёс я, вводя Гончарову морфий.       Мой собеседник замялся, слегка вздрагивая от моих прикосновений.       — Вы — другое. Я отлично знаю, что вам… Вам дела до меня нет, и к таким людям вы ни жалости, ни отвращения не чувствуете. Всё же, не могу я в одиночестве, а с Вами мне спокойнее.       Оставив последние слова без внимания, я слегка кивнул и отнял свой прибор, вставая с кровати. Более я не обращался к нему, убрал шприц обратно в шкафчик и отвернулся к окну, скрещивая руки на груди.       — Я хочу прогуляться. Могу ли я тебя без присмотра оставить?

***

      Уже через пару минут я вышел во двор в своём толстом тёмно-сером тулупе и белой шапке-ушанке. По хилым деревянным мостикам я зашагал на главную улицу и свернул за угол. По толстому слою снега, который, к слову, здесь мало кто вызывался убирать, идти было довольно тяжко: ноги то и дело вязли, тёмно-коричневые сапоги, что были мне слегка велики, сваливались. И, всё же, мне явно необходим сейчас свежий воздух, да и Гончарову такой великий соблазн, как моё отсутствие, послужит хорошей тренировкой.       Вдруг позади меня послышался звон мелких медных колокольчиков и торопливый стук копыт. Осыпая всё вокруг снегом, по дороге пронеслись сани, выведя меня из раздумий. Действительно, мне следует быть внимательнее… Когда-нибудь я окажусь под такими же санями.       Я поднял взгляд и трезво оглянулся. Вокруг деревянных облезлых домиков с резными окошками и кривыми дверьми, сочился едва заметный туман, что, впрочем, ничуть не мешало зрению. Отовсюду шёл пар из распахнутых окон и печной древесный дым, слегка щиплющий глаза. Во дворах, за занесёнными снегом заборами, можно было разглядеть крестьянских детей, что веселились в этот солнечный день, женщин, несущих вёдра с водой и то и дело охающих и кряхтящих, мужчин с мешками, обмороженными лопатами и красными, порой пьяными рожами. Одним словом, ничем не примечательный скудно выряженный народец. Порой встречались и дворовые собаки, попрошайничающие еду, и бродяги с виноватым видом. Тоскливое и в то же время почему-то тёплое родное зрелище.       Возможно, я отвык от такого спокойствия и почти не нарушаемой тишины: в деревне суета меньше городской, тем более в такое суровое время года. Просто чудо, что я сейчас не принимаю у себя очередного пациента в своём пускай и чистом, но до боли пустом и унылом столичном кабинете, а не спеша прогуливаюсь по деревенским улочкам и закоулкам. Я ожидал, что буду здесь и днём и ночью сидеть у постели с борющимся за жизнь коллегой, но, очевидно, коллега мой должен бороться лишь с самим собой, а я ему не очень-то и нужен. Ну, разве что в качестве поддержки и мотиватора, но, как он сам сказал, я не особо-то в этом и хорош. Да и странное это дело с ним приключилось. Я всегда знал Ивана, как неимоверно трудолюбивого и прилежного студента с крепкой и нерушимой силой воли. Что же могло случиться с ним здесь? Может, увидел в работе не то, чего ожидал? Не желал проводить свои лучшие годы в глухой деревне без приключений молодости? Расстался с дорогим человеком? Этого, вероятно, мне знать не положено, хотя и очень хотелось бы. Может, пойму позже…       А сейчас предо мной встала узкая лесная тропа и снежный коридор из голых чернеющих веток могучих деревьев, что были плотно сокрыты покровом снега и тонкой корочки блестящего льда. Их разнообразие создавало совершенно необыкновенную иллюзию стен, которые запирают тебя здесь в полном одиночестве, сопровождаемого лишь глухим птичьим свистом. Вдали чернела на спуске скованная льдом река и… И от неё неуклюжей, но чрезвычайно гордой походкой шёл мужчина с вёдрами на подрагивающих плечах. Если судить по песням, которые вырывались из его обмёрзших губ, он был либо запорожцем, либо пьян. Его прищуренные глаза бегали по заснеженному пейзажу, ногами он передвигал бодро, в такт песни.       Мне не хотелось с кем-нибудь здесь сталкиваться, поэтому я поспешно развернулся и неторопливо направился обратно, но, увы, мужчина оказался достаточно быстрым и вскоре догнал меня. Только сейчас я разглядел его вблизи: истончившаяся фуфайка с парой оторванных пуговиц, меховая засаленная шапка, торчавшая на самой макушке, вылезающая из-под неё длинная светлая коса, высокие валенки и голые руки создавали особенно небрежный вид человека, не вызывающего доверия. Я искренне надеялся, что он не затронет меня, но моя мольба не была услышана, а потому незнакомец дёрнул меня за плечо и громко, обращаясь ко мне как к глухому, спросил:       — Доброго дня, господин! Не видел Вас тут раніше, Ви не тутешні, да? К чему це така солідна людина заїхала в таку глушину?       О, Господи, да… Запорожец.       — К другу приехал, — недовольно процедил я.       — До друга… Интересно, до какого? Чи не до Івана Олександровича Гончарова?       — Боже, как вы догадались?       На его лице растянулась улыбка, и он противно рассмеялся.       — Да только он міг покликати до себе такого похмурого лікаря! Е-ех, вы, должно быть, такая ж чудова людина, як і наш лікар.       Речь его мне была крайне неприятна, интонация дурна и звучала глупо, но я подумал, что он сможет побольше рассказать мне о Гончарове, так что это можно было вытерпеть.       — А почему он, по-вашему, чудной?       — Ай! Как до него не придёш, он задумчив, тихий, та мовчаливий. Взгляд плывёт, очі будто стекляні. Странный он. Кхм, мене, кстати, Миколою Гоголем звати! — он протянул мне ладонь для рукопожатия.