Морфий

      Следующие дни я помню лишь мутными неуловимыми отрывками, так как ничего интересного они в себе не несли, да и за временем я не следил. Остался в памяти странный день, когда мы вдвоём с Гончаровым ездили в соседнюю деревню — ещё более маленькую, чем его участок — чтобы помочь сразу восьмерым детям одной семьи, и управились только к вечеру.       Пришлось остаться у довольно добродушных, но грубоватых хозяев в их лачужке с дощатыми узорчатыми стенами, мелкими окнами, закрытыми странными тряпичными шторами и, по классике, с жёлтым светом, в котором весь дом казался ещё более грубым, тяжёлым и скудным. К нему вела крохотная тропинка, окружённая невысокими деревьями.       Гончаров тогда был молчалив, но ничуть не печален. Вероятно, он просто слегка задумался о последствиях нашей остановки или немного устал. Да и спал он в ту ночь крайне хорошо.       Помню день смерти одного чахоточника в больнице, скандальная жена которого нагло докучала Ване, прямо тогда, когда мы с ним пили чай, и грозилась своим цыганским братцем.       После её ухода Иван остался сильно разбит и наяривал круги по комнате, иногда осуждая колкими фразами вдову, и в то же время сочувствовал ей.       Запомнится мне надолго ночь, когда мы с Иваном вновь перебрались в общую спальню. Я тогда не спал и лишь лежал на кровати, заложив руки за голову, глядя в чернеющий потолок, а Иван внезапно зашевелился и подскочил к мольберту. Его всплески вдохновения меня каждый раз поражали.       Он с воодушевлением чиркал по холсту, то прищуриваясь, то улыбаясь, то хмурясь, нежно и щепетильно водил по нему рукой и был облит таинственным лунным светом, придающим ему некую мрачность и, вместе с тем, чистоту.       Запомнил вечер, когда мы с кухаркой внезапно разговорились за уборкой комнат и долго размышляли о религии, но тут, впрочем, и добавить нечего. Одним словом, всего того, что случилось со мной на том Богом забытом участке, я не опишу за всю свою жизнь.       А меж тем прошло уже несколько недель. Декабрь близился к концу, к завершению шёл и год. Своё здесь Ваня отработал. Он мог вернуться в Москву и теперь на постоянной основе работать рядом со мной, получая более действенную помощь с зависимостью от специализирующихся на этом врачей.       Той ночью они с Анной долго говорили и плакали, но я знал, что Гончаров уже начал к ней остывать и в Москве, очевидно, должен был снова влюбиться в кого-нибудь.       Ранним и до мерзости холодным утром я разбудил его, и, забрав свои сумки с вещами, мы спеша отправились на станцию, откуда так же долго и тоскливо ехали на поезде в тишине, как и каждый из нас сюда приезжал. Но теперь уже на душе было спокойней, а вокруг — хоть немного теплее, нежели в санях.       Но, несмотря на то, что после всех испытаний мы с Иваном понимали, что теперь вряд ли расстанемся, мне навсегда запомнились покосившийся флигель, деревянные неочищенные дорожки, гостиная, пропитанная Аниными духами, спальня Гончарова и жёлтая керосиновая лампа.