Морфий

      Следующим утром мне захотелось умереть. Ещё ни свет ни заря оно встретило меня дикой, совершенно невыносимой болью в горле. Притом, я и так несколько раз за ночь просыпался из-за неё, а сейчас был абсолютно разбит. Грубый, судорожный кашель вырывался из моей пересохшей глотки, ещё сильнее раздражая её. А я не то чтобы не в силах встать полечиться, я даже не проснулся до конца. Для меня всё окружение походило на сон или, вернее сказать, на кошмар.       Несколько минут я провалялся вот так в измятой постели, поглядывая то на циферблат настенных часов, всё равно не читаемый в такой темноте, то на окно, занавешенное лёгким тюлем.       Вдруг я услышал медленные шаги босых ног, спускающихся со второго этажа. Дверь, под которую просочился внезапно загоревшийся свет, со скрипом отворили бледные руки.       В зал широким и плавным шагом вошёл Гончаров в белой рубашке по колено. Он остановился около дивана и, наклонившись надо мной, спросил мягким, сонным голосом:       — Доброе утро, Фёдор Михайлович. Вам стало хуже? Давайте я принесу лекарств?       Я кивнул ему, и он покинул меня, снова скрывшись в коридоре. Погремев чем-то на кухне, Ваня вернулся с какой-то бутылкой и таблетками.       Сев рядом со мной на диван, он заставил меня выпить какого-то лекарства, а сверху проглотить пару таблеток, не забыв при этом упрекнуть меня:       — Вы ведь врач, Фёдор, сами понимаете… Не стоит в такие морозы ходить в тулупе нараспашку. Что ж мне делать теперь с Вами? Больные скоро приходить начнут… В палату Вас положить к ним?       Я покашлял, допивая последнюю порцию таблеток.       — Не надо меня в палату, мне бы лекарства только приносить. А так я отдохну и сам о себе позаботиться смогу.       — Эх-е… С кухаркой Вас оставить, что ли?.. А уколы?       Я помолчал, а после кивнул ему в сторону двери и попросил принести все инструменты сюда.       После принятия дозы морфина Иван долго сидел со мной на краю кровати, опёршись о стол, и молчал.       Сейчас, примерно в девять часов, начинало светать. От этого всё вокруг на минуты начинает мрачнеть и холодеть ещё сильнее, а потом вспыхивает долгой жёлтой краской, и голоса людей с улицы смешиваются с пением птиц. Тогда Иван поднял взгляд к мёрзлым окнам и резко встал, а потом, словно по команде, ушёл и стал собираться в больницу. Он о чём-то разговаривал с кухаркой, затем спускался на первый этаж и что-то говорил Ане, снова поднимался на второй этаж, и в доме потихоньку началась возня.       Поднялась сыпучая метель. За окном одиноко чернели голые деревья, облезлыми белыми пятнами прилеплялся снег к крышам ближайших зданий, с которых свисали блеклые сосульки.       Меня одолевал жар: то ли комнату хорошо отопили, то ли у меня поднималась температура.       Кухарка зашла ко мне с градусником и, по всей видимости, по рекомендации Гончарова, сказала измерить её. Через несколько минут она ушла и вернулась с небольшим количеством лекарств. Женщина протянула мне горсть блёклых таблеток и стакан воды. Пока я их выпивал и раскусывал, она с сомнением глядела на меня и нервно теребила свою юбку, а через пару минут спросила:       — Почему Вы не рассказали Ивану Александровичу о том… Что слышали позавчера? Видит Бог, Вы ведь всё слышали!       Я вернул ей стакан и, даже не взглянув на неё, снова лёг.       — У него и без того переживания, которые не дают ему покоя. Не хватало ему ещё и о репутации волноваться.       Женщина больше не расспрашивала меня и, выполнив свою работу, удалилась в полной тишине.       Я заметно расслабился и перевернулся на правый бок, укрывшись холодным белым одеялом по самую шею. Слышно было, как скребутся за диваном мыши, как кто-то утомлённо ходил по дому, и это всё меня убаюкивало. Я потихоньку задремал.

***

      Проснулся я уже под вечер. Почему-то сразу после пробуждения я задался вопросом о том, где сейчас мой коллега, и что с ним может быть. Беспокойство моё меня никогда не подводило, поэтому валяться я больше не собирался.       Я мгновенно соскочил с кровати и огляделся. Какое сейчас время? Должно быть, часов восемь, судя по сумраку вокруг. Хотя в зимнее время это понять весьма нелегко… Впрочем, сейчас это было не столь важно. Одно было понятно — близилась ночь.       Я постоял у окна минуту, думая, где бы мог быть Иван. Признаюсь честно, здесь мне помогли не столько рассуждения, сколько интуиция. Что же он может делать? Проводит осмотр внезапно прибывшего пациента, дежурит, гуляет по деревне, болтает с Анной Кирилловной, ужинает?.. Да что угодно! Но вот решил я опереться на последнюю мысль.       Слегка дрожа от обволакивающего тело холода, я отворил кем-то прикрытую дверь, вышел в коридор и, подойдя к кухне, тихонечко туда заглянул. И, о Боже, да, мои догадки оказались верны.       Как моё внезапно смягчившееся сердце и почуяло, Ване сейчас очень плохо. Вид у него был, я бы сказал, даже ужасающим. Он, дрожа, склонился над тарелкой супа так, что лица его мне совершенно не разглядеть, плечи его сжались насколько это только было возможно, и каждую минуту он, пытаясь сдержать всхлипы, вздрагивал.       Это всё почему-то подсознательно вводило меня в панику, будто тревоги Ивана было настолько много, что она уже не могла держаться в нём и распространилась по всему помещению, впитываясь во всех и всё.       Я решил не оставаться в дверном проёме, пока он, не дай Бог, меня не заметил, и отошёл, прислушиваясь. Тогда только я заметил, что он что-то болезненно бормотал. Я затаил дыхание.       — Убийца… Я… Я убил человека… — Видимо, тут Ваня уже задыхался, отчего начал закашливаться, что, впрочем, тоже всеми силами пытался сдержать. — Чья-то жизнь оборвалась именно по той причине, что я никудышный лекарь!..       Он остановился и, кажется, стал вытирать слёзы, что я мог угадать по шороху рубашки. А может, мои догадки были и ложны… Что ж, к сожалению (а возможно, и к счастью), увидеть я этого не мог.       — Почему я вообще выучился на врача… Почему?.. Всё же могло быть и лучше… Я бы не встретил Аню, она бы не вколола мне этот чёртов морфий…       Далее снова последовала пауза, после которой раздался скрип половиц. По звукам шагов я понял, что Ваня стал ходить по комнате, разбирая ситуацию сам с собой. Тут нам обоим повезло: мне — что он делал это вслух и ему — что, кроме меня, это услышать никто не мог. Ни кухарки, ни той же Анны, ни фельдшера рядом не было, я пока не задумывался почему. Скорее всего, они всё ещё были в больнице. Всё моё внимание было обращено на страдающего Гончарова.       — Чёрт возьми! — Он стал говорить громче. — Морфий! А ведь из-за него и начались мои проблемы! Господи-Господи-Господи… — Причитал он. — Какой я бесхребетный! Если бы я сдержался второй, третий, четвёртый раз… Этого же всего не было!       Ваня остановился. Скорее всего, возле окна.       — Морфий… А ведь в последнее время он не доставляет мне того удовольствия, что раньше… Он перестал как-то действовать… Лишь приводит меня в нормальное состояние…       Он подумал и вновь зашагал по комнате, причём интенсивнее, чем в первый раз.       — Чёрт… Я угробил себя окончательно! Вряд ли… Вряд ли Фёдор Михайлович поможет мне!..       «Вряд ли Фёдор Михайлович поможет мне» — пронеслось ещё раз в моей голове. На некоторое время шокированный словами Ивана я остолбенел.       Да. Ему я полностью не помогу. Восстановить здоровье будет невозможно. Зачем я тогда приехал? Мы с Иваном вместе создаём мираж того, что что-то делаем? Чем я помогу? Да, дозы уменьшились, время увеличилось… Но возможно ли избавиться от зависимости? Это я и пытаюсь здесь проверить. Именно так.       И стоял я парализованный до тех пор, как не услышал следующее:       — Умереть! Мне стоит умереть! Надоело жить зависимым от того, что меня постепенно убивает!       Он разрыдался в голос.       Вдруг я почувствовал ужасно сильное першение и, не сдержавшись, громко прокашлялся. Рыдания в тот же миг прекратились, и Иван, осторожно шагая, вышел из кухни, удивлённо и пугливо смотря на меня безумным взглядом. Я равнодушно, но с неким намёком на жалость, сочившимся из глубины моей души, взглянул на него.       — Вы… Уже проснулись?.. Это я Вас разбудил?       Я покачал головой:       — Нет, я сам.       — Хорошо выспались? Давайте я Вам температуру измерю… — Он развернулся и вялой походкой вернулся на кухню, доставая из шкафчика градусник.       Я прошёл за ним, встал в дверном проёме и развязно скрестил руки на груди.       — Не надо, я чувствую себя чуть лучше. Со мной всё в порядке.       Немного помолчав, я сухо добавил:       — В отличие от некоторых.       Порой мне с трудом даётся такой холод по отношению к Ване. Всё же, я понимал, что в этих мыслях нет его вины, это лишь один из этапов отказа от наркотика, и, тем не менее, проявлять к нему жалость было бы ужасной идеей. Этим занималась Анна Кирилловна, и это уже сделало ему только больнее.       Гончаров отложил инструмент в сторону и сел за стол, не глядя на меня. Он принялся за еду, не говоря мне ни слова, что, надо признаться, неожиданно для меня в таких ситуациях. Наконец он спокойно проговорил:       — Со мной тоже всё в порядке. А подслушивать я вообще-то не просил.       Он поднял голову и устало, но с крупицей насмешки, улыбнулся мне.       — Иван, это не шутки. Я не виню тебя в мыслях о смерти, но если ты действительно настолько слаб, что собираешься застрелиться, то я готов уехать прямо сейчас. Иначе, зачем ты вызвал меня к себе за помощью?       — Прошу, извините, Фёдор Михайлович. Я думал… Вернее, мне казалось, что всё не так плохо. Я правда верил в это, я был уверен, что, пока я контролирую себя, то мне кто-нибудь сможет помочь. Но я гублю своих пациентов, гублю карьеру, — он вновь опустил голову, стараясь сдержать накатившиеся слёзы, но тут резко поднял её и с жаром посмотрел на меня, — но Вы правы. Я не настолько слаб, чтобы совершить самоубийство. До этого… ещё далеко. Спасибо Вам за то, что не позволяете об этом забыть. Я Вам очень благодарен.       Я с облегчением выдохнул.       Всё несколько помутнело. Я ощутил слабость и, чуть отклонившись в сторону, вернулся в зал. Я сел на диван, небрежно откинув одеяло, и стал пялиться в стену, пока Иван ужинал на кухне при жёлтом свете.       Меня не покидало чувство посредничества в жизни этого дома. Случай Гончарова впервые в жизни заставил меня усомниться в своих силах и умениях, я стал понимать, что, в целом, бесполезен здесь. Хотя, любому было бы тяжело сосредоточиться в таких страстях и разобраться с ними. Это место напоминало крысиное логово, сырую нору фальшивой взаимопомощи и нападений.       У Ивана, вероятно, сформировался защитный механизм от всего его окружения — некая наивность и простое детское равнодушие, что помогает ему хоть как-то держаться здесь. Возможно, он даже был сформирован достаточно давно, я просто этого не замечал. В конце концов, раньше мы были не так близки, до меня лишь иногда из чужих уст доходили рассказы о его крепком уважении ко мне.       В комнате вспыхнула керосиновая лампа. Ваня оказался рядом со мной, на кресле. В руках его был потрёпанный роман, на его сиреневой обложке крупно и сурово красовалось название «Обрыв». Лекарь поставил лампу на стол и распахнул книгу, начиная неторопливо скользить глазами по строкам.       Его лицо было прекрасно в моменты задумчивости. Иван нервозно постукивал белыми пальцами по щеке и своему подбородку, костяшки и вены на запястье вздрагивали от этих движений.       По глазам я видел, что мысли Гончарова были далеки от реальности. Он бродил взглядом по окну, за которым во мраке мелькали белые хлопья, по сырому дырявому потолку и мятым пожелтевшим краешкам страниц. На его губах появилась загадочная ухмылка, и он, опустив глаза, произнес:       — Мои маленькие трагедии меня так вдохновляют… Они такие живые, будто прямо из романа, — он посмотрел на меня совершенно трезво.       — Ты сравниваешь жизнь с романом, — утвердил я несколько тоскливо, — с чего бы это?       — Очень хочу начать писать свой. Даже набрасывал кое-что пару раз и знаю, о чём примерно писать, но… Возникают разные странные обстоятельства, в которых я категорически не могу начать роман. Я дохожу до некоторых моментов, не могу описать их и бросаю. Или времени не хватает, а вдохновение постепенно затухает. Но писать жизнь куда безопаснее и интереснее, нежели проживать её, поэтому мне близка проза.       — Это довольно интересно. Но ты не думал, что начинать стоит не с романов, а с, скажем, рассказов, повестей?       — Нет. Либо всё, либо ничего. Если я не готов вылить всё своё время, всю свою душу, своё сердце и мысли разом в одном произведении, то и пытаться упростить себе работу — дело для слабаков.       Его упрямство и настойчивость порой поражали меня. Иногда мне кажется, что он смог достичь своих личных высот в жизни именно благодаря этим качествам. С другой же стороны, они явно утомляли его самого: после волны трудоголизма, захлестнувшей его с головой, он долго ходил тихий и вялый.       — Хорошая книга — действительно тяжёлый труд, но тебя, как я вижу, это не пугает?       — Возможно, немного… Самую малость. Только есть ли чего бояться? Проза всегда была и будет для меня неотъемлемой частью жизни, она ведь, по сути, ею и является. Но всё это без людей бессмысленно, жизни без них не существует как таковой. Так что, думаю, мне просто нравится наблюдать за человеческой жизнью. Я иногда думаю, что обычные, ничем не примечательные люди никакой роли не играют, поэтому они так скучны и неинтересны. Вот встречаются интересные, особенные люди, которые одной фразой покоряют сердца и застревают в голове… О таких и хотелось бы писать.       Я каждый раз чувствовал, что мысленно согласен с его словами. Очень часто он говорил о довольно странных, но настоящих, правильных вещах, и, тем не менее, в этот раз он глубоко ошибался.       — Интересные люди самые подлые в этом мире. У них есть голова на плечах, в которую они засовывают то, что делает их интересными, и прячут так свою духовную бедность, злые умыслы и потребность в признании.       Гончаров с интересом поднял голову и недоумевающе посмотрел на меня, пару секунд хлопая ресницами.       — Возможно, Вы и правы, но тогда они ещё интересней. Каждый всё равно делает это по-своему, в этом и есть изюминка, за которую я люблю своих знакомых.       –Вот как… А какая «изюминка» у Анны?       Гончаров на минуту оживился и молча задумался о том, что же ему так понравилось в Ане, рассчитывая, очевидно, на большой список причин, но вскоре как-то погрустнел.       — Она… Она так добра ко мне… Знала, что я любил другую женщину, и всё равно изо всех сил заботилась обо мне, пыталась отвлечь, развеселить. Мне с ней… было так спокойно, хорошо, будто с родным человеком, коего у меня давно нет.       — Рядом не было другого человека?       Моя резкость вогнала его в ступор.       — Да, Вы, должно быть, правы. Но ведь было что-то ещё. Она казалась мне такой прекрасной, неужели ничего…       — «Прекрасный ангел, предоставляющий морфин!..» — Усмехнулся я, передразнивая его обычное воодушевление.       — Нет же! Я не верю, что в ней нет того, за что я мог её любить… Да что ж такое-то?       Иван выглядел слегка расстроенным. Больше ему ничего не удалось сказать.       Внезапно кто-то на ночь глядя стал колотить во входную дверь. На улице уже стемнело, небо заволокли низкие мрачные тучи, весь флигель погрузился в вечернюю тишину, а в коридоре раздавался металлический грохот.       Ваня даже не вздрогнул, очевидно, привыкнув к этому звуку с первых недель работы здесь, и отправился открывать. В коридоре послышалась ломаная украинская речь и задорные смешки Ивана. Чётко расслышать я смог только короткий отрывок их разговора: «У меня и правда гость, Николя, но я не уверен, что Вы обрадуете его, он немного простужен…», «Нічого страшного! Я не буду сильно терзати його, тольки посмотрю на нього…».       Николай, в сопровождении Гончарова показался на пороге. Гоголь радушно поздоровался со мной из дверей, я же старался обращать на это как можно меньше внимания. Гончаров удивлённо перевёл на меня взгляд, устало сложив руки на груди, и насмешливо спросил:       — Вы знакомы с ним, Фёдор Михайлович?       — Нет, — ответил я хриплым голосом, сквозь боль в горле.       Гоголь же радостно прокричал:       — Да! Мы у ліса познакомилися! Иду з річки, а тут здалеку приближается тёмный силуэт, ха-ха!       — Что ж, тогда всё замечательно, и мне не придется вас представлять. Николай, для чего же Вы пришли к нам в столь поздний час?       Николай облокотился о ближайшую табуретку и, сделав жалостливое лицо, простонал:       —Так, Ванюша, головушка моя сильно-сильно розболілася, сил моїх нет! Ніщо не допомагаэ! Ніяких таблеток не знайдеться?       — Отчего же не найдётся? Найдётся, конечно…       Иван вышел из комнаты, а вернулся с упаковкой таблеток в руках, которые передал Николаю. Тот мигом заглотил парочку и направился в коридор.       — Благодарю, Ванечка! Який ти хороший лікар! Як би я жив без тебе? Я б лежав під забором и сдихав! Чому ж Ви не можете вылечить себя?       — Да почему же не могу? Со мной все в порядке. О чем Вы?       — Ну, як же. Так много людей знають, що ви морфинист…       — Что?.. Вам это кто сказал?       Иван со страхом покосился на меня, складывая в замочек руки.       — Як же, хто… Один раз я быв у гостях, они про Вас и говорили! Я думаю, що вас треба было предупредити. И я был би більше осторожен з такими коллегами… Ну, добре. Я пойду… Ще раз спасибі!       Гость удалился. Лишь дверь глухо захлопнулась за ним. Ваня разочарованно упал на кресло и стал бегать глазами по полу. На его душе было неспокойно.       — Ваня, сегодня у тебя был нервный день. Давай ты не будешь сейчас омрачать мысли перед сном, я дам тебе дозу, и мы ляжем спать?       Гончаров поднял голову и спокойно кивнул. Он отложил книгу и лёгкой походкой покинул комнату, поднимаясь на второй этаж. Его долго не было, а меня с каждой убывающей минутой всё больше клонило в сон.       За окном впервые морила тишина. Вихрь успокоился, тучи разошлись. Некоторую прослойку от горизонта небо, совершенно чёрное, отливало матовой желтизной, дальше в высоту — жёлто-серое, туманное, словно очень старое, грязное стекло. На ветвях деревьев густо лежали снеговые комки, пожиравшие темень вокруг. Слышно было какое-то гудение, похожее на звук дальнего поезда, и скрип снега под ногами редко проходящего человека.       Я не стал больше терпеть, сквозь лёгкое головокружение и тяжесть в теле поднялся и пошёл за Иваном, гася за собой свет.       На этаже так же тихо. Видимо, все уже спали или готовились отходить ко сну. Распахнув дверь в нашу спальню, я увидел врача, который с чистым шприцом и ампулой в руках замер, опёршись о стол, и слушал какой-то старый фильм по кряхтящему радио. Гончаров услышал, что я вошёл, и обернулся, тут же выпрямляясь и подходя ближе ко мне.       — Ох, извините, что заставил долго ждать. Анна… слушала радио и ушла, не выключив, а пока я собирался, мне так интересно стало.       Он виновато улыбнулся, и я лениво закатил глаза, сев на кровать.       — Ничего страшного. Давай тогда здесь сделаем это.       Вскрыть ампулу, набрать препарат, отдёрнуть одежду Ивана и вколоть морфий. Кажется, я мог бы делать это и с закрытыми глазами, хотя нахожусь здесь не так давно. Я встал и стал сонно убирать принадлежности, пока мой коллега раздевался и готовил себе постель, всё слушая фильм. Когда мы оба справились, я прошёл к двери, погасив Гончарову лампу, и уж собрался оставить его, но тут он сказал:       — Фёдор Михайлович, пожалуйста, останьтесь со мной. Мне ужасно холодно здесь одному.       Я обернулся. Он всё чаще поражал меня подобными высказываниями.       — Но я болен, ты можешь заболеть…       — Вы уже почти поправились, это всего лишь простуда.       Не хотелось отказывать. Мне самому было бы не по себе оставить его одного в таком ужасном душевном состоянии, да и, тем более, я действительно чувствовал себя получше.       Я лёг рядом с ним на кровать и укрылся его одеялом. От него шло человеческое тепло. Мне было видно, как с интересом, но устало и спокойно Иван поглядывал вокруг. Он прильнул ко мне в полудрёме, я провел по его запястью. Мы улеглись, и в темноте со стороны стола вновь стали слышны голоса героев той истории. На фоне играла знакомая аккордеонная музыка, которую я уж не слышал сквозь сон.