Только целовать, руками не трогать

      Наконец Кирилл решает последовать за Толиком. Бегло осмотрев кухню, растерянно выключает свет и, оказавшись в темноте, от души чертыхается. Дорога не занимает у него и двадцати секунд, квартира-то крохотная, и тем хуже, ведь на то, чтобы разложить все свои сомнения по полочкам, ему не хватило бы и целого вечера. Хотя почему «бы»? После сегодняшней ночи Толик по-прежнему остается для него загадкой. Единственное, что Кирилл теперь знает, так это что ему не так уж и хочется знать на эту загадку ответ.       Ему требуется какое-то время, чтобы опять привыкнуть к свету люстры в спальне. Толик словно не замечает его, и Кирилл на секунду спрашивает себя, не должен ли он просто оставить того в покое, но внезапная тревожная мысль не позволяет ему промолчать.       – Если собрался блевать, тебе лучше в ванную.       Если Толику опять поплохело, в этом нет ничего удивительного, учитывая, сколько они выпили, сколько потом бежали, сколько нервов перетрепали. Но Толик выглядит вполне неплохо, разве что уголки его губ смотрят неумолимо вниз, как будто во всем происходящем нет ни капли смешного. Или хотя бы ироничного. Как минимум из-за тупости судьбы можно было бы и улыбнуться. Толик, видимо, другого мнения.       Он очевидно думает над чем-то своим, и Кириллу так отчаянно хочется сделать что-то – что угодно, – чтобы вырвать его из этих мыслей, потому что если что-то может сделать человека настолько зримо несчастным, оно того просто не стоит. Но они лишь продолжают стоять друг напротив друга, Кирилл слушает ухание собственного сердца, тяжелое, словно каждый раз оно сначала падает куда-то вниз, а потом с трудом возвращается назад.       Все вокруг искрит, но больше всего – у него перед глазами, когда Толик целует его. Хотя слово, опять-таки, не совсем верное. В том, что делает Толик, нет ни нежности, ни робости первого поцелуя. Нет и любви.       Кирилла едва не сбивает с ног этот напор, что буквально, что фигурально. Он лишь инстинктивно отвечает на поцелуй, обхватив Толино лицо и ища уже общий центр тяжести. В следующую же секунду его погребает под собой мощнейшее чувство, наверное, самое сильное из всех, если позволите. Надежда. Надежда не оставляет в его душе места сомнениям, он с удивлением вспоминает, как мог позволять им руководить собой, говорить, что правильно, а что нет.       В конце концов, если Толику сегодня нужно именно так – со стукающимися зубами, с болезненными до синяков объятиями, с безобразно далеким внешним миром – Кирилл может ему это дать.       Он сажает Толика на подоконник, невольно усмехаясь тому, какое это клише, и, чуть не сходя с ума от того, как Толины ноги обвивают его бедра, целует за ухом, чуть ниже, туда, где бьется пульс. Ирония или нет, но колени подгибаются почему-то у него, и он почти привычным движением запускает пятерню в светлые волосы, влажные на затылке. Толик замирает, хочется думать, что от удовольствия, но быстрый тычок в грудь намекает на обратное.       – Если так хочется быть выше меня, встань на цыпочки, – с этими словами он соскакивает с подоконника, чуть не стукаясь с Кириллом лбом, обжигает дыханием губы.       Догадка выбивает Кирилла из колеи. Он отмахивается от нее, ведь Толику так нужно, чтобы он ответил на поцелуй, поддержал его в этом безумии. Они сплетаются языками, совершенно не заботясь о привкусе пива, скрытом под недавно выпитым крепким чаем. Возбуждение растет с каждым касанием, с каждым легким покусыванием губы. Перерывы на подышать становятся все реже, дыхание – все более рваным.       Когда Толик припадает к его шее, Кирилл уже знает, почему. Он вжимается в него еще ближе, едва не компульсивно. Дурацкая толстовка, из-за которой невозможно почувствовать тепло чужого тела, начинает жутко раздражать. Он не сдерживает стон, подозревая, что Толик невольно оставит ему засос или два. Все в порядке. Если ему нужно отдавать, Кирилл готов принять.       Момент, когда загремела пряжка чьего-то ремня, Кирилл едва не упускает. Какой силы воли требует от него решение остановиться сейчас, а не когда будет уже совсем поздно!       – Перестань, – Толины руки все еще на его ремне, тщетные попытки его расстегнуть стягивают с глаз пелену. – Перестань. Ты пьяный. Пьяный же? И несовершеннолетний, – он отстраняется еще больше, ему нужно чертово пространство. – Ебать.       В Толиных глазах не то что черти пляшут – там сам Сатана машет ручкой, зная, что ты не сможешь устоять.       – Здорово ты влип, а?       Ему хочется прекратить. Позвать на помощь здравый смысл и перестать идти на поводу у собственной глупой влюбленности. Во взгляде напротив, кроме чистого желания, нет ничего. Исчезла печаль, исчезла вина, все застлала похоть. Чем дольше смотришь, тем фальшивее это выглядит. Даже целуя его, Толик остается где-то далеко, там, где Кириллу его никогда не достать. В чем же смысл и дальше делать вид, что это его губы Толик так выцеловывает?       С губ срывается резкий вздох, Кирилл цепляется за толстовку. Ему нужно лишь еще немного времени, и Толик обязательно увидит, что он, Кирилл, правда понял его лучше, чем кажется.       – Хотя бы дай мне тоже сделать тебе приятно, – они вместе избавляются от толстовки, под которой почти такая же нелепая футболка, как на Кирилле. Он хочет сказать что-нибудь, пошутить, приостановить этот фестиваль разврата, но Толик уже настойчиво возвращает их к тому, на чем они закончили. – Эй-эй-эй, не так быстро. Давай ты сначала снимешь очки, прежде чем на пол полетят трусы и все остальное, окей?       – Давай ты замолчишь, прежде чем мой член опять свернется в сосиску.       Он смеется, и надежда на то, что у них еще может все получиться, расцветает в его душе новым цветом. Толик нетерпеливо кладет очки на тумбочку, приводит в порядок прилипшую ко лбу челку; Кирилл жалеет, что не может поцеловать его в щеку.       Диван безбожно скрипит, когда они бухаются на него, нисколько не заботясь его разложить. Всего миг нужен на то, чтобы снять футболку, еще миг – на то, чтобы найти Толины губы. Да будет так. //       – Любовь это когда хорошим людям плохо, – подпел он одними губами, хотя ему это, может быть, было и не свойственно. Так, если подумать, можно сказать про многие вещи. Майки без рукавов, кружки на рабочем столе, истерики, тройки по геометрии – список может продолжаться до того момента, пока вам не надоест. Но иногда просто хочется быть кем-то немножечко другим.       – Давай еще раз, – Яша толкнул его в бедро локтем, и Толик – исключения ради – даже не съязвил. Все-таки Сплин.       На Яшу он не смотрел. Он вообще старался мысленно держаться на расстоянии десяти, как минимум, шагов от этой неудобной скамейки, просто во имя спокойствия мамочек и их спиногрызов. Мало кто на самом деле видел, что Яша сидел специально слишком близко, но рисковать все же не хотелось.       Где-то там же, где Толик заставлял себя оставаться, болталась вторая половина их такой-себе компании. И Шурик, и Коля маялись – как бы вам сказать – хуйней. И Толик бы рад их игнорировать и смотреть в другую сторону, да только скамейку, вот же зараза, поставили прямо напротив турников. Так что причиняла она ему не только боль физическую посредством одеревенения кое-каких частей тела, но и моральную.       – Смари, смари, как могу! – в очередной раз прорвалось в Толино правое ухо. Он закатил глаза и приготовился снимать очки, чтобы не видеть этого мракобесия. Шурик выделывал каскадерские трюки на турниках-долгожителях и явно испытывал нервы мамочки у песочницы на прочность. За это ему, конечно, кое-что можно и простить.       И все-таки, вынув наушник (пара ему торчала из Яшиного уха), Толя прокричал:       – С одной руки гипс снять не успел, а уже на другую хочешь получить?       Шурик его, казалось, не услышал. Он собирался делать сальто назад, и Толик просил только о том, чтобы не на голову, ведь зрелищем раскроенной тупой Шуриковской башки никого на детской площадке не обрадуешь.       – Снимаешь?       Удостоверившись, что Коля с серьезным лицом ему кивнул и показал следом большой палец, Шура сунул в камеру средний и заржал в своей, единственной и неповторимой манере.       – Долбоеб, – только и сказал Толик, тихо, так, что один Яша смог услышать и улыбнуться.       Они называли себя Яштяк (Шура божился, что это почти то же, что ништяк, то есть очень круто и вообще заебись), и иногда – вы не хотите знать, сколько раз на дню, – Толик задумывался, как же его вынесло на ту же обочину жизни, что и этих двоих. Что ж, на некоторые вопросы человечество пока еще не может дать ответа. Давайте считать, что они просто жили совсем рядом, ходили в одну школу и иногда – только лишь иногда – проводили вместе двенадцать часов в сутки.       И вот произошло то, что обычно всегда происходит на детских площадках – это, можно сказать, гвоздь программы: один из детей слишком далеко залетел в облака или попросту заковырялся в носу и свалился с качелей. Мгновение тишины, и спальный район прорезал вопль боли. Мамочка, та самая, у песочницы, подскочила как от удара молотком по пальцам и через секунду уже успокаивала ребенка. Там же рядом суетился Шурик, но оно и понятно.       Толик похлопал слишком увлекшегося драмой Яшу по плечу, перехватил его обеспокоенный взгляд и хотел уже велеть отставить панику, как ребенок, видимо, набрав воздуха, снова зарыдал. Глядя Яше в затылок, Толик только и мог, что посильнее сжать руку на его плече. Не прошло и минуты, как площадка снова затихла, а пальцы Яши накрыли Толины. Он нехотя ушел от прикосновения и, услышав оклик Коли, выдернул наушники размашистым движением сразу у них обоих.       – Семки будете?       Толик вопрос проигнорировал, а Яша только махнул головой. Дождавшись, пока мамочка из песочницы уведет своего горластого сына, Коля элегантным пинком Толику по ноге потребовал освободить на скамейке побольше места. Обменявшись ласковыми прозвищами, они уставились в горизонт, который, впрочем, преграждала пятиэтажка с обшарпанными балконами. Подошедший Шурик окинул их оценивающим взглядом и, прикинув, что места ему будет недостаточно, улегся просто-напросто сверху. Его гипс упирался Толику прямо в коленку, так что терпение его держалось, что называется, на сопельке, когда Яша сказал:       – У тебя спортивки вибрируют.       Толик сначала решил, что это ему пришли на помощь, но Шурик, оказавшись снова на своих двоих, действительно стал что-то проверять в телефоне. Впрочем, выдохнуть и сладостно обматериться Толику это не помешало.       Пока Коля и Яша вели какую-то беседу в форме белого шума, Толик попытался аккуратно скрутить наушники, понял, что обманывает сам себя, и просто кинул их в рюкзак к бутылке воды, ключам и – внезапно – перочинному ножику. Никогда не знаешь, кого повстречаешь.       – Блин, совсем забыл! – сказал Шурик раздосадовано. – Мама напомнила, что надо на рынок сгонять и Надьке йогурты купить.       Толик был уверен, что своим видом ясно дал понять, что Шурик может валить на все четыре стороны, а у него по расписанию балды пинание. На Колю смотреть даже не стоило – у них с Шурой образовалась какая-то поразительная форма симбиоза, при которой один без другого существовать отказывался. С Яшей было куда сложнее. С ним иногда так случалось, что доброе начало возобладало над злым продолжением, и Толик не всегда знал, любит он за это Яшу или все-таки не совсем. Он уже настолько в своем сознании преисполнился, что не пытался как-то влиять на Яшу и колыхать чашу весов в свою сторону. Он просто смотрел на него и сразу понимал, на какой стороне Луны тот сегодня.       И будь оно все проклято, но Яша опять был самым по-идиотски отзывчивым из всех, кого Толик знал. Он еще не успел ничего сказать, а Шура уже бежал домой за деньгами.       – Ты же в курсе, что он заставит нас нести половину пакетов?       – И мы от этого не переломимся.       – Ну это ты за себя говори.       Толику пришлось отвернуться, только чтобы не заглянуть случайно Яше в глаза, но взгляд все равно чуть не прожег ему дыру в затылке. Где-то рядом Коля издал неприличный звук, передразнивая себя же после знакомства с водкой (неудачного). В отместку Толик демонстративно и даже как-то по-садистски не дал сделать ему и глотка воды, хотя на улице они шатались уже часа полтора, а в тени было плюс двадцать пять. Яша поддразнил его как-то по-своему, очень безобидно и, протягивая ему бутылку, Толик специально коснулся нежной кожи на его запястьях, почти щекоча. Когда Яшина рука потянулась к его лицу, Толик уже грешным делом подумал, что вот сейчас она коснется его щеки, погладит ласково за ухом, взъерошит волосы – дальше мысль развивать было просто опасно. Но Яша только щелкнул его по носу, как пятилетнего заигравшегося ребенка, и отошел, начиная с Колей какой-то бессмысленный разговор.       Вернувшийся Шурик сверкал улыбкой и разноцветным браслетом сестры, чем непередаваемо действовал Толе на нервы. Он сгреб его под руку, воображая эдакую рыжую подставку на ножках. Шурик, конечно, тут же заверещал. Коля посоветовал ему кричать «пожар», так что Толику, не имеющему при себе, к несчастью, ничего вроде грязного носка или иного рода кляпа, пришлось его отпустить.       Впрочем, и Шурик, и Коля носили гордое звание занозы в заднице Толика, поэтому через ну просто неприлично короткое время были пойманы в весьма недвусмысленной позе. Толику даже удалось заснять кусок их толканий с претензией на драчку по пути на остановку, и если когда-нибудь кто-нибудь спросит его, зачем, Толик точно выстрелит этому человеку в голову.       – Подождете, пока я покурю?       Яша снял пленку с новой пачки, выудил из заднего кармана шорт зажигалку и прикурил. Дым полетел Толику в лицо, но он не сказать, чтобы очень возражал. Сигареты Яша всегда курил одни и те же, и к дыму от них Толик уже привык. К счастью, автобус подошел почти сразу, как Яша отправил бычок в мусорку.       Колину пачку семечек, как переходящий трофей, Яша перепоручил Толику. Только в автобусе он понял, что произошло, с укором посмотрел на Яшу, но тот уже, конечно, навряд ли был способен расшифровать этот а-я-тебе-доверял взгляд.       – Включишь что-нибудь?       Ехать было минут сорок, и, хотя Толик был не таким большим фанатом музыки, как можно было подумать, сидеть с Яшей нарочито близко, чувствовать его кожу своей явно доставляло больше, чем просто глазеть на знакомые пейзажи. Играло что-то забугорное. Толик не особо понимал прикола песен на языке, который не знаешь, но Яше нравилось.       Выйдя из автобуса, он первым делом сдул вспотевшие волосы со лба. Вторым – учуял запахи чебуречных и поморщился. Где-то тут же его догнал сигаретный дым, причем тот самый, особенно едкий.       – От таких, наверное, легкие сразу в трубочку сворачиваются, – пошутил Яша. Они с Толиком сразу немного отстали, остановившись около какой-то бабули с не то вишней, не то черешней. Толик даже гадать не стал, потому что Яша все равно любил и то, и другое. Он угрюмо сунул пакет ему в руки, не глядя хлопнул по плечу и догнал Шурика с Колей у фруктов.       – Лучше бы ты сосисок купил.       – Мама сказала – сливы, значит, сливы.       – Да они же кислые, как жопа муравья.       – Маме моей это скажи. И вообще, с чего ты взял, что жопа у муравья обязательно кислая?       – Спорнем, что кислая?       Толик наблюдал, как продавщица не теряет надежды отдать Шуре его сливы, и пытался понять по ее лицу, не гадает ли она случайно, как это можно проверить, кислая у муравья жопа или нет.       Проведя на рынке меньше времени, чем в автобусе, они вышли оттуда в следующем порядке: Яша (с пакетом черешни в руках), Шурик (со сливами и какой-то другой кислой дрянью), Коля (со второй половиной Шуриных покупок) и Толик (с половиной арбуза, на которую построил совершенно конкретные планы). Пока ждали автобус, успели съесть по половине пирожка с картошкой и прочитать молитву за упокой желудка.       Жара уже спадала, когда они наконец-то оказались в помещении с кондиционером. Это был их местный круглосуточный на углу, в котором, Толику иногда казалось, в ассортименте были только Кэмел, Флеш и Надины любимые йогурты. По крайней мере, именно это оказалось в их корзине (причем йогуртов вдвое больше, потому что Коля любил их не меньше Нади).       Прощались они всегда в одном конкретном месте, хотя сегодня в этом и не было необходимости. Остановившись на углу девятиэтажки, они освободили руки и пустили по кругу нольпяшку Флеша.       – Вы по домам или?.. – Шурик сделал многозначительный жест рукой и то ли икнул, то ли хихикнул.       – Или, – Яша улыбнулся. Толик строго пресек все переглядывания Коли и Шурика.       – Кстати, Толян, – начал Коля, и Толик сразу напрягся, – гони семки.       Толик просто был рад, что это не какая-то сальная шуточка.       Они попрощались, вернулись немного обратно – до развилки дорог – и наконец разошлись.       В тишине двора шуршание оберткой Яшиной жвачки раздавалось во сто крат громче. Где-то пролаяла собака, от чего Яша вздрогнул и сам же с этого рассмеялся.       – Кстати, спасибо за черешню, Толь. Только у меня дома такой же мешок, мама вчера принесла.       – В следующий раз не ной, как тебе ее хочется.       В квартире пахло духотой. Толик распахнул окно в своей комнате и двери на балкон и лоджию и закрыл шторы, пусть солнце уже и стало прохладнее. Из ванной вышел Яша – раскрасневшийся от умывания, причесывающий влажные волосы.       – Нет, правда, спасибо.       Толик упустил тот момент, когда Яша подошел к нему. С ним такое часто случалось – как будто засмотрится, а потом стоит растерянный и хмурый.       Они поцеловались – впервые за этот день. Яша положил свою горячую ладонь Толику на щеку, притягивая еще чуть-чуть ближе. Они неловко столкнулись носами, Толик быстро отстранился, снимая очки, и снова толкнулся в его рот. Он держал его лицо в своих руках и – опять же, незаметно для самого себя – совсем скоро перешел с губ на щеки, нос, подбородок. Он хотел касаться его всего, целовать его везде, потому что день был долгим.       Снова заиграл Сплин – простите, соседи, но нам до пизды.       – Косточки я тебе выковыривать не стану.       Толик поставил на стол пиалу с арбузом, а потом столь же ловко подставил Яше щеку – целуй, мол, вот сюда. И Яша поцеловал, смеясь, и посмотрел на Толика так по-мальчишески, щурясь на закатное солнце.       Сказал:       – Ты очень красивый был сегодня.       У Толика на зубах заскрипел сахар, и он облизал губы. Еле дождался, пока Яша откусит от своего куска верхушку – самую сладкую и мягкую часть. Потянулся к нему через весь стол, сбил рукой солонку и вообще очень неудобно выгнулся, но уж оно того стоило. Будь Толик диабетиком, ему бы потребовался срочная инъекция инсулина – таким сладким оказался поцелуй.       Сперва Яша растерялся и даже подался назад, но почти тут же сообразил, что к чему, и обжег Толину шею прикосновением свободной руки. Тот, встретив неожиданную напористость, приоткрыл чуть-чуть губы и потерял остатки рассудка в момент, когда Яшин язык встретился с его. Чистейшее наслаждение, накрыв волной, вскружило Толику голову. Могло ли быть в этом что-то предосудительное? Должен ли он чувствовать себя виноватым за то, кто́ заставляет его испытывать такие эмоции? Ничто из этого, казалось, не имело смысла, пока они были вдвоем на кухне и арбузный сок скатывался по Яшиному запястью.       Плейлист пошел по второму кругу, а шторы пришлось раскрыть, чтобы Яшу не только хорошо слышать, но и хорошо видеть. А это, с его живой мимикой и ненормально привлекательным лицом, иногда было даже важнее.       На кухне становилось ощутимо прохладнее, и они держались за руки, потому что отпустить сейчас, дать уйти, одну секунду потратить впустую – нет, не из того теста они слеплены. А может быть, не теми руками. Или просто не там.       Замок щелкнул без предупреждения, дверь открылась с характерным поскрипыванием, и оба – Яша и Толик – сразу поняли, что это значит.       В прихожей загорелся свет, послышалась возня, и через куда меньшее время, чем хотелось бы, оттуда показался Андрей.       Толик проигнорировал его поникшие плечи и откровенно заебанный взгляд. Брат налил себе воды из-под крана и, делая вид, что Яши на кухне просто нет, сказал:       – Просил же ужин приготовить. Мать целыми днями пропадает, я на вызовах, а ты как валял дурака, так и продолжаешь, – и через плечо, уже уходя: – Не забудь убрать этот бардак.       Толик бы ему что-нибудь ответил, да только половину кайфа он получал как раз от наблюдения реакции брата на свои слова. Так что он нацепил на нос очки и сказал:       – Слышал, Яш? Ты дурак. И я тебя валяю.       Яша даже не улыбнулся.       Толик не пытался уговорить его остаться на ночь – проводил до двери, всучил свой фирменный поцелуй (в переносицу, с левой стороны) и был таков.       Андрей это никак не прокомментировал – как будто знал, что Толику до зуда в ладошках хотелось вогнать ему какую-нибудь шпильку. Они обменялись взглядами, и Толик скрылся на кухне.       Собирая арбузные корки, он никак не мог отделаться от мотива, прилипшего к нему не хуже репейника. Это злило, и Толик уже представлял, в каких словах будет распекать Яшу, когда на подоконнике заметил Яшину же черешню. Выругавшись, он подобрал с пола семечку, завязал мусорный пакет и выставил в коридоре, чтобы Андрей с утра не забыл забрать. Вернулся на кухню, черешню пересыпал в глубокую тарелку и вымыл.       В спальне было свежо и темно. Толик закрыл дверь, под звуки воды в душе расправил кровать, поставил тарелку с черешней рядом с собой, но до самой глубокой ночи так к ней и не притронулся.