Изнанка

Кидд криво скалится, поднимает руку и с нажимом проводит подушечками пальцев по натянутой перед самым носом нити. На вроде бы грубой коже немедленно выступают темные капельки, ранки неприятно покалывает и саднит, но капитану наплевать. Он только вдавливает пальцы в тонкую струнку еще сильнее, с каким-то мазохистским удовольствием ощущая усиление зудящей боли. Эти нити – они повсюду. Они окружают его искусной паутиной всегда и везде, где бы он ни находился, так и норовят отрезать кусочек от бледной кожи, покрыться багровыми каплями и тускло блестеть красным металликом в отсветах ламп или даже солнца. Все тело покрыто тонкими порезами, словно от бумаги; только металлическая рука проходит насквозь эти чертовы струны, как будто они лишь плод его больного воображения. Но Кидд слишком упрям, чтобы признавать, что сходит с ума. Нити, струны – это металл. Изящный, заточенный под медленные муки своей жертвы металл. А металл обязан подчиняться капитану-магнетику. Он отрывает руку от острой кромки и, собрав пальцы горстью, с силой проводит большим пальцем по бурым влажным пятнам, расплываясь в еще более хищном оскале. Этот металл должен подчиниться. Этот металл должен превратиться из его персональной клетки в его сильнейшее оружие. Нужно лишь напоить его своей кровью и заставить покориться. Тихий скрип петель двери в каюту отвлекает Юстасса лишь на мгновение, но нитям хватает этого, чтобы исчезнуть. Он недовольно оглядывается вокруг, убеждаясь, что багровые струны испарились, словно видение, забрав с собой даже следы с его ладоней. - Кидд?.. – полувопросительно произносит Киллер, замирая на пороге. - Ничего, - отвечает его капитан, - просто играю с непослушной сталью. Он широко улыбается, рассыпая из глаз безумные искры, и с удовольствием облизывает большой палец, на котором ему все еще чудится солоноватый привкус собственной крови.