Тот, кто зовёт из прошлого

Но ничего нет сильнее любви; Она, как сон, светит, там, вдали, Она пройдёт сквозь огонь и лёд, Она всегда за собой ведёт... Она одна может нас спасти, Всё объяснить и за всё простить - Ведь мы приходим в эту жизнь, Чтобы просто любить. С чего вдруг овладело мною ощущение, Что я здесь был, всё видел и всё знал?.. Вокруг всё тихо шепчет: "С возвращением. Здесь то, что ты когда-то потерял". "Проклятие Феликса", автор - Ваша покорная слуга. Глава 1 Насколько бы банально и избито это не прозвучало, но ничто в этом мире не может длиться вечно. Всё, абсолютно всё, рано или поздно заканчивается, неизбежно подчиняясь влиянию быстротечного времени и постепенно сходя на нет. Рушатся когда-то и кем-то выстроенные крепости и городА, приходят в упадок когда-то великие империи, медленно, но верно исчезая с лица земли, оставляя память о своём былом величии лишь в истории и становясь с ней единым целым; рано или поздно разбиваются и исчезают в холодном необъятном пространстве непостижимого и манящего космоса гордые хвостатые кометы, вызывающие у людей сначала священный ужас одним своим видом, а спустя столетия - лишь живой интерес и даже восхищение; исчезают взаимные чувства у людей, которые ещё несколько лет назад клялись друг другу в вечной верности и негаснущей любви до гроба, а теперь не испытывают ничего, кроме неловкости оттого, что чувства, которое казалось таким же сильным и всеобъемлющим, как сама бесконечность, хватило лишь на незначительный промежуток времени, и теперь хочется лишь одного - поскорее уйти от своей бывшей второй половинки, избежав при этом скандалов и выяснения отношений, для которых осталось лишь одно определение - чисто бытовые. Всё когда-нибудь заканчивается. И даже сон, отделяющий тебя на какое-то время от безрадостной и жестокой реальности и дающий в царстве Морфея небольшую передышку от всех насущных проблем и необходимости решать их, тоже имеет свой конец. Сон тоже однажды заканчивается, независимо от того, хотим мы просыпаться или нет. Когда приходит время, он просто выпускает нас из своих ласковых объятий, потревоженный кем-то или чем-то или же просто почувствоваший, что настал момент пробуждения, и уходит, обещая вернуться, но при этом оставляя нас с реальностью и всеми её превратностями один-на-один. Йоргаса разбудил оглушительный раскат грома, прогремевший где-то над самой крышей домика и заставивший задребезжать стёкла во всех четырёх окошках, и ворвавшийся в комнату бешеный порыв шквального ветра, с грохотом распахнувший одно из окон, которое сам Йоргас не стал днём полностью закрывать из-за мучительной жары. Вздрогнув и мгновенно очнувшись ото сна, Йоргас, как встрепанный, вскочил с деревянной лавки, на которой задремал ещё засветло, и почти целую минуту судорожно всматривался в окружающую его темноту, не в силах сразу вспомнить, где это он, и сообразить, что происходит. Взгляд его метался от распахнутого ветром окна к недопитой чашке чая на выскобленном деревянном столе и бесчисленным пучкам разнообразных трав, свисающим с потолка и сейчас неистово колеблющимся от дуновений ветра, пока снаружи снова не громыхнуло и комнату не осветила на пару секунд ослепительная синевато-белая вспышка молнии. Повторный раскат грома и нестерпимо яркий свет, резанувший по глазам, заставили Йоргаса окончательно проснуться, и он наконец осознал, что находится в лесном домике деда и что ничего страшного и из ряда вон выходящего не случилось, а просто гроза, которая чуть ли не с самого утра давала знать о своём приближении нещадной духотой, разлившейся в воздухе и сделавшей его таким горячим и неподвижным, что им почти невозможно было дышать, теперь готова вот-вот вступить в свои права. Очередной порыв ветра снова хлынул в распахнутое окно, и вместе с ним в комнату влетел зелёный кленовый лист, сорванный с какого-то дерева поблизости, и, легко покружившись в воздухе, с лёгким и едва уловимым для слуха шелестом опустился на деревянный пол у одной из ножек стола. Йоргас, выйдя наконец-то из ступора, вызванного резким пробуждением, торопливыми шагами подошёл к открытому окну и, захлопнув его, до упора повернул вниз ручку на раме, чтобы разбушевавшийся ветер не смог снова его распахнуть. Звуки надвигающейся бури - раскаты грома, шум ветра, скрип веток - стали потише, и в доме наступила относительная тишина, которую нарушало лишь мерное успокаивающее "тик-так" старых часов-ходиков на стене. Йоргас бросил на них мимолётный взгляд. Половина восьмого. Получается, что он проспал почти пять часов. Проспал бы, наверное, и дольше, если бы его гроза не разбудила. Вздохнув, Йоргас ещё раз посмотрел на разгулявшуюся за окном непогоду, потом хотел было отойти, но в последний момент остановился, словно вспомнив о чём-то, и, наклонившись, поднял с пола кленовый лист, занесённый к нему в дом ветром. Потом Йоргас даже самому себе не мог объяснить смысла и необходимости такого своего поступка, но в ту секунду его охватило какое-то странное чувство. Тот кленовый лист, который он поднял с пола, был маленьким и ещё совсем юным - это можно было сразу понять по его нежно-зелёному окрасу, пропускающему через себя свет, - и у Йоргаса поневоле неприятно кольнуло в груди при мысли о том, что этому молоденькому листочку, и без того раньше времени сорванному ветром с родной ветки, предстоит быть всеми забытым и затоптанным на полу. Йоргас никогда не считал себя особо сентиментальным, а уж о том, чтобы сочувствовать неодушевлённым предметам, даже и не помышлял, считая, что это либо глупость и блажь, либо тревожный звоночек, намекающий на то, у человека, склонного к подобному, не всё в порядке с головой; но в эту минуту этот кленовый листок представился ему вовсе не листком, а вполне живым существом, но только, в отличие от него самогО, хрупким и беззащитным, случайно попавшим к нему в дом в поисках убежища от надвигающейся грозы. Держа листок в руках и сам осознавая, насколько странным должно выглядеть со стороны то, что он сейчас делает, Йоргас осторожно провёл указательным пальцем по светло-зелёной поверхности, невольно получая лёгкое удовольствие от идеальной гладкости под подушечкой пальца, сквозь которую проступали тоненькие молодые жилки внутри листка, а потом бережно положил его на стол. Комнату снова на несколько мгновений залил яркий свет вспыхнувшей рядом молнии, а беснующийся на улице ветер протяжным жалобным воем отозвался в трубе, словно просил впустить его в дом. Йоргас подошёл к эмалированному рукомойнику, стоявшему с правой стороны от входной двери, и, несколько раз ударив снизу по железному "язычку", ополоснул руки, а потом лицо холодной водой, чтобы стряхнуть с себя остатки сна. Видимо, сегодня ему придётся остаться на ночь здесь, в домике деда. О том, чтобы в такую грозу идти через весь лес в деревню, и речи быть не могло - судя по скорости, с которой за окном разворачивалась непогода, проливной дождь зарядит раньше, чем он сам успеет пройти хотя бы половину пути до деревни. Йоргаса, впрочем, эта мысль совсем не огорчала, а наоборот - даже слегка вдохновила и успокоила. В домике деда ему всегда было относительно комфортно и очень уютно, почти как дома, так что в том, чтобы переночевать здесь, он не видел ничего страшного. По крайней мере, здесь некому бросать в его сторону косые взгляды и неприязненно перешёптываться у него за спиной, как это часто бывает в деревне, когда он приезжает туда повидаться с Тео, который за последние пять лет успел стать ему настоящим другом (сказал бы Йоргасу кто такое раньше - он бы просто рассмеялся тому человеку в лицо или покрутил бы пальцем у виска. Он и Теодор Ипсиланти - лучшие друзья - в своё время сама мысль об этом казалась бредовой и не имеющей никакого права на существование), или чтобы провести время с сыном. А здесь он сам себе хозяин, как и в своём городском доме или в принадлежащем ему ресторане, и что главное - не обязан постоянно оглядываться на тех, кому хотя бы гипотетически может быть неприятно его присутствие. Правда, из-за этой жуткой грозы ему едва ли удастся сегодня снова заснуть. Пожалуй, стОит сейчас выпить ещё одну чашку тёплого травяного чая. Дед всегда говорил, что это лучшее средство как от бессонницы, так и от любого беспокойства. "Природа-матушка на любой случай, от любого недуга заготовила своё собственное средство, - как наяву зазвучал в голове его мягкий наставительный голос, и у Йоргаса мгновенно всплыло в памяти доброе морщинистое лицо с короткой седой бородкой и выцветшими голубыми глаза, которые, казалось, до последнего способны были видеть душу каждого, кто оказывался с ним наедине. - Вот вы, городские да учёные больно, привыкли чуть что таблетками себя травить и забываете, что силу-то утраченную и лекарства от болезней в земле надо искать - в том, что растёт на ней. Лес-то - он ведь добрый, разумный, щедрый, всегда готов помочь и от хворей, и от душевных разладов с самим собой, и просто от одиночества. Всего-то и нужно попросить у него помощи, а люди то ли стесняются, то ли загордились за столько лет, то ли забыли, как надо к природе обращаться... Ну, не хмурься, не хмурься. Сейчас такой тебе отварчик сделаю, что и головная боль твоя пройдёт, и настроение, глядишь, улучшится, а то такой мрачный сидишь - любая туча обзавидуется..." В горле резко пересохло и защипало, дыхание сбилось прерывистым вдохом, глазам неожиданно стало мокро, и Йоргас, с шумом втянув в себя воздух, с усилием сглотнул и, подняв руку и на мгновение уткнувшись в рукав своей рубашки, яростно вытер им лицо, оставив на щеках влажные полосы. Пять лет... Пять лет уже как нет деда, а ему до сих пор жутко не хватает этого болтливого и порой навязчивого в своих бесконечных философствованиях и желании помочь старичка-отшельника, которого он когда-то не то в силу своей непомерной тогда гордыни, не то просто по глупости считал юродивым дурачком, любящим совать нос в чужие дела. Как же он был тогда слеп, насколько разучился понимать истинную ценность небезразличия других людей к своей судьбе, если добродушные предложения деда покаяться, облегчить душу и его готовность выслушать воспринимались на тот момент Йоргасом если и не совсем в штыки, то с откровенным презрением... И только когда действительно начал изливать старичку свою душу, поддавшись в итоге на уговоры и в одночасье устав много лет подряд держать всё в себе, он понял, что это было нужно совсем не деду, а ему самому. Он до сих пор не понимал, что тогда сподвигло его выложить лесному знахарю всю свою подноготную, почему не побоялся рассказать ему самые тёмные тайны из своего прошлого и ни на секунду не усомнился перед этим в одномоментно принятом им самим решении. Йоргас снова и снова вспоминал тот самый первый и глубоко врЕзавшийся ему в память разговор с дедом, прокручивал его у себя в голове от первой минуты до последней, выхватывал из памяти самые мелкие детали - и находил только одно объяснение нахлынувшей на него в те минуты откровенности: дед, пожалуй, был на тот момент единственным в его жизни человеком за долгие годы, у кого нашлось для него доброе слово, а не насмешки и не осуждение за совершённые ранее дела. Потому он тогда и рассказал ему абсолютно всё, как на исповеди; потому и смог потом прислушаться к его советам, что в конечном счёте изменило всю его жизнь; потому... Горло снова перехватило спазмом, а темная комната затуманилась опять навернувшейся на глаза влажной дымкой. Потому он и не бросал эту лесную лачужку, наведываясь сюда регулярно и приводя в порядок всё, что со временем приходило в негодность. Он в долгу перед дедом за его доброту и за то, что старик с замашками юродивого не дал ему когда-то пустить свою жизнь под откос. Теперь-то, получив тогда от деда нужное направление и правильно оценив все свои прежние поступки, как и ошибки, ставшие их последствием, он справлялся сам, словно значительно подросший ребёнок, которому помогли сделать первые шаги: с криминалом он полностью завязал, и пусть на это и ушло некоторое время, но он смог начисто обрубить все нити, связывающие его с прежней жизнью; все его дела, весь его бизнес, перекроённый своим владельцем до фундамента и отстроенный чуть ли не с нуля, стали абсолютно законными и уже не требовали ни вмешательства, ни поддержки "братвы" из городской бандитской элиты, а само его отношение ко всему этому стало в корне иным - не успел что-то у конкурентов перехватить раньше, заработал меньше, но зато спишь спокойно. Всё более или менее ладилось (кроме личной жизни), всё шло своим чередом, и он ни секунды не сомневался, что так и должно быть. Но как же ему порой не хватало деда и их с ним разговоров, которые будто очищали и облегчали душу... Мужчина вздохнул и огляделся по сторонам. Что он там хотел? Ах да, чай... Йоргас уже было направился к столу, на котором лежал мешочек с травами и стоял электрический чайник, который он сам когда-то купил и принёс сюда (газа в домике деда никогда не было), но тут глухой стук, раздавшийся где-то за дверью, во дворе, привлёк его внимание и заставил замереть на месте. Сначала этот звук насторожил его, но когда он повторился и в нём послышалось что-то знакомое, слышанное в прошлом уже много раз, то Йоргас запоздало вспомнил, что ещё днём всё из-за той же жары не запер во дворе дверь на улицу, и даже рассмеялся от облегчения. Видимо, это ею и хлопает сейчас набирающий силу ветер. Йоргас ещё немного постоял, оттягивая неприятный момент - выходить наружу в такую темноту и непогоду ох не хотелось, - но деваться было некуда. С ним самим точно ничего не случится, если он меньше чем на минуту выйдет во двор, а вот если сейчас не запереть уличную дверь, то за ночь весь двор зальёт дождём, да и утром прибавится ещё одно не очень приятное дело - придётся вытирать ручьи воды с пола во дворе. Поплотнее запахнув летнюю рубашку-разлетайку, Йоргас вытащил из прикрепленной к дверному косяку металлической скобы железный крючок, запирающий входную дверь, и, распахнув её, вышел в прохладную темноту сеней. Завывания ветра и раскаты грома снова стали слышны в полную силу, и, когда Йоргас спустился в сам двор по крошечной лестнице, состоящей из пяти ступенек, его чуть не сбил с ног мощный напор ветра, свободно врывающийся во двор дома через уличную дверь, которая действительно была настежь распахнута. Подбежав к дверному проёму, Йоргас бросил взгляд на то, что творилось в лесу - иссиня-чёрное грозовое небо, расчерченное светящимися стрелами молний, и неистовый ветер, бешеным вихрем круживший в воздухе пыль и опавшие листья и гнущий деревья почти до самой земли, - после чего взялся за железную дверную ручку, намереваясь захлопнуть дверь и запереть, но тут в бешеном вое ветра и скрежете неистово раскачивающихся деревьев ему послышался новый звук, изрядно удививший его. Сначала Йоргас подумал, что ему показалось - ведь любому нормальному человеку было бы попросту непонятно, как вообще он мог услышать что-то отдельное в этом царящем вокруг адском водовороте шума, вызванного набирающей обороты грозой, -но когда ветер буквально на долю секунды поутих, до его слуха снова долетел тот же самый звук, и на этот раз Йоргас был уверен, что не ошибся - уж чему-чему, а своему слуху, зрению и обонянию он за последние пять лет научился доверять даже больше, чем собственному разуму. Откуда-то из леса до него на мгновение донесся горький жалобный плач. Если над тем, чтобы выйти во двор, Йоргас ещё какое-то время раздумывал, то теперь он не медлил ни секунды. Где-то там, в лесу, человек, который, видимо, заблудился, и если ему сейчас не помочь, то в такую грозу с ним там может случиться всё что угодно. Он может даже погибнуть. Во дворе висела чёрная кожаная куртка Йоргаса, в которой он как-то пришёл в домик деда по дождливой погоде и потом оставил её здесь. Решив, что сейчас она придётся как нельзя кстати, Йоргас торопливо снял её с вбитого в стену крюка, а потом опрометью выбежал на улицу, попутно просовывая руки в рукава куртки и набрасывая её на плечи, и помчался по тропинке, ведущей от домика деда в саму чащу леса. Ветер тут же растрепал ему волосы и захлопал его одеждой, но Йоргас, не обращая на это внимания, нырнул в гущу деревьев, неистово трепещущих своей листвой и гнущихся во все стороны под порывами ветра, и поспешил вперёд, изо всех сил напрягая слух и пытаясь выхватить из окружающей его кокафонии звуков тот самый не то крик, не то плач, который слышал минуту назад. Его осЫпало градом зелёных листьев, безжалостно сорванных ветром с деревьев, а низенький молодой клён, мимо которого он пробегал, так неистово взмахнул своей тонкой хлесткой веткой, что Йоргас едва успел отпрянуть в сторону, чтобы эта ветка не рассекла ему лицо. Остановившись, Йоргас запрокинул голову и всмотрелся в раскинувшееся над ним тёмное от затянувших его туч небо, которое в ту же секунду расколола очередная молния, заставив его самого зажмуриться. - Эй! - как можно громче крикнул Йоргас, пытаясь перекричать шум ветра в деревьях. - Здесь есть кто-нибудь? Если есть, отзовитесь! Если отклик на его призыв и был, то его тут же заглушил мощный раскат грома, прогремевший над лесом, от которого даже земля под ногами как будто завибрировала. Йоргас лишь мотнул головой, выражая этим жестом и досаду, и нарастающую тревогу за того, кому он был сейчас не в состоянии помочь, и без особой надежды огляделся, всматриваясь в окружающие его стены деревьев и непролазные дебри кустарников. Человек, плач которого он слышал, мог в данный момент находиться где угодно, и, чтобы найти его и помочь ему, Йоргасу нужно было хотя бы примерно знать, в какую сторону идти. Несмотря на то, что лес был очень большим, заблудиться в нём Йоргас, конечно же, не мог - он слишком часто ходил по этому лесу, и с дедом, и потом уже один, знал здесь чуть ли не каждую тропинку и каждое дерево, как свои пять пальцев, и в случае чего мог легко найти дорогу из любой части леса хоть к домику деда, хоть в деревню, - но сейчас проблема заключалась в другом. Минут через пять, а то и раньше должен был хлынуть проливной дождь, так что времени на то, чтобы обойти весь лес, просто не было. Йоргас знал, что когда к звукам ветра и грома прибавится ещё и шум дождя, призыв о помощи он сможет услышать лишь чудом, да и ориентироваться в лесу в такую погоду куда сложнее. Хотя, конечно, не ему об этом переживать, но всё же. Где-то над головой снова с летящим звуком вспыхнул разряд молнии, едва не угодивший в верхушку высокой сосны - Йоргас успел это заметить краем глаза, - и тут налетевший порыв ветра снова наконец-то донёс до его слуха испуганный возглас, едва слышный и почти сразу же сменившийся рыданиями. Йоргас встрепенулся. Звуки доносились откуда-то слева, и он стремглав бросился туда, в густые заросли терновника, с немалым трудом продрался через них, изрядно поцарапав куртку и руки, и что было сил припустил по едва заметной, почти заросшей тропинке, петляющей между деревьями. Усиливающийся ветер нещадно бил в лицо, заставляя жмуриться почти до предела, швырял в глаза тучи поднимающейся в воздух пыли, но Йоргас всё равно упорно бежал вперёд, радуясь тому, что крики и плач становятся всё ближе, всё слышнее. Значит, он движется в правильном направлении и скоро найдёт того, кому сейчас нужна помощь. Судя по плачу, это не то женщина, не то ребёнок. Грозовое небо над головой снова сотряс очередной раскат грома, и Йоргас прибавил ходу, злясь на самого себя, что не может бежать ещё быстрее. Не раз и не два на пути попадались густые скопления колючих кустов ежевики и терновника или огромные ветки, сломленные с деревьев предыдущими бурями и упавшие на землю поперёк тропы, но Йоргас, не останавливаясь и не сбавляя темпа, просто легко перепрыгивал через валявшиеся на тропе сломанные ветви, и через гущи колючих ежевичных кустов мчался напролом, с треском ломая их и иногда сам довольно сильно о них царапаясь, не тратя время на то, чтобы их обойти. И лишь когда среди деревьев показался сумрачный просвет, Йоргас наконец-то понял, откуда доносился этот плач и куда он вёл его всё это время. Резко остановившись перед широким стволом огромного тополя, чьи верхние ветви и крона терялись в нависших тучах, Йоргас, учащенно дыша после пробежки, уставился, жмурясь от ветра, на раскинувшуюся за деревом поляну, заросшую вереском, бессмертником и крапивой, опутанную хмелем, словно пахучей паутиной. Он прекрасно знал, что это за место, как знал и то, что ни за какие блага на свете ему сейчас не хочется туда идти. "Проклятие какое-то,"- промелькнула у него в голове тоскливая мысль, и почти сразу же Йоргас почувствовал, как массивный старинный перстень на безымянном пальце его правой руки, который он носил не снимая на протяжении последних пяти лет, мгновенно налился неимоверной тяжестью. Точно - проклятие. Иначе и не назовёшь. Как ещё объяснить то, что простое желание помочь попавшему в беду незнакомому человеку привело его сюда - на то самое место, где для него когда-то всё и началось? И длится по сей день...