Тот, кто зовёт из прошлого

Вы когда-нибудь пробовали погружаться в чужую жизнь и чужие мысли, причём не по своей воле? Нет? Поверьте, это куда хуже и страшнее, чем нырять в омут с головой, потому что, окунувшись в чужие воспоминания и познав чужие сомнения, чужую боль и чужие страдания, ты, даже всплыв на поверхность, уже навсегда перестаёшь быть тем, кем был до этого. * * * Время как будто остановилось в один миг. Впрочем, нет, оно не остановилось и даже не замедлилось - будь это так, всё вокруг тоже бы замерло в полной, мёртвой неподвижности. Однако этого не случилось: сбивающий с ног ветер продолжал всё так же неистовствовать, безжалостно трепля и срывая листву деревьев и раскачивая жёлто-зелёную густоту трав, отчего они становились похожи на причудливого цвета море, пришедшее в беспокойство перед штормом; блеск молний, становившийся всё ярче, и звук грома, становившийся всё громче, продолжали сменять друг друга или же наступать стихийным дуэтом, ясно говоря о том, что гроза подобралась уже совсем близко и вот-вот обрушит на лес свой первый шквал дождя, а то и ливня; небо стало почти совсем чёрным, скрывшись за заволокшими его тучами, словно вдруг резко наступила глубокая ночь. Вся природа вокруг была в движении - беспорядочном, сумбурном, вызванным тревогой и страхом перед яростью подступающей непогоды; но, несмотря на это, ничто не замерло в полном оцепенении. Ничто и никто, кроме застывшего на границе поляны Йоргаса. Ветер всё так же яростно набрасывался и на него, хлеща своими порывами его прямо в лицо, а также вовсю развлекаясь с его одеждой и волосами, но мужчина так и стоял на одном месте, не в силах заставить себя пошевелиться и судорожно, до боли в пальцах вцепившись левой рукой в шершавую кору на стволе исполина-тополя, ставшего сейчас единственным, что хоть как-то отделяло его от этого места, которого он избегал уже шесть лет и куда никогда бы не пришёл по собственной воле. Йоргас знал, что это за место, а ещё знал, что все местные из деревни испокон веков стараются обходить эту поляну в лесу десятой дорогой, не приближаться к ней даже на метр. Причиной всего этого суеверного страха была, как обычно водится в подобных случаях, старая легенда, которая уже много лет ходила по горной греческой деревне, передаваясь из уст в уста, и была связана именно с этим местом. Йоргас и сам не раз слышал её, будучи ребёнком, но, если говорить по совести, не верил ни единому слову из всего того, о чём там говорилось. Не верил. До определённого момента. Видимо, по причине того, что на этой поляне за последние тридцать лет почти не бывало людей, трАвы, которые никто не топтал и не приминал, росли здесь в полную силу и сейчас высотой были по пояс взрослому мужчине. А может быть, всё дело было в том, что просто поблизости всегда была вода, так что растениям, чтобы напитаться, не нужно было ждать, когда пройдёт дождь. Тем более, что здесь, на юге, дожди были большой редкостью в это время года, и Йоргас, когда ещё сам жил в деревне, помнил, сколько сил и времени тратили жители летом на то, чтобы искусственным путём обеспечить нормальный полив своему урожаю, дабы тот не погиб от засухи. Сейчас отсюда не было видно, поскольку почти весь обзор на раскинувшийся луг закрывал собой необъятный ствол старого тополя, но Йоргас, за эти шесть лет исходивший весь лес вдоль и поперёк, а ещё учитывая то, что за последние годы конкретно это место не раз являлось ему в ночных кошмарах, знал, что буквально в десяти шагах слева, в восточной части поляны, возвышаются круглые каменные стены старого колодца, которому был уже не один десяток лет и который как раз и являлся основной причиной того, что все обходили это место стороной. Все, кроме Йоргаса... Всхлипы стали слышны совсем отчётливо, и Йоргас различал их уже без всякого труда, как если бы тот, кто плачет, находился в двух шагах от него. Но эти звуки шли с самой поляны, и Йоргас, мысленно кляня себя на чём свет стоит, никак не мог совладать с собой и заставить себя шагнуть туда, поэтому лишь сильнее стискивал пальцы на стволе тополя, удерживая себя на месте, и тяжело дышал, но уже не оттого, что совсем недавно бежал через весь лес, пытаясь отыскать заблудившегося там человека. Здравый смысл и совесть хором кричали, что он должен пересилить себя и свой страх и сделать то, что должен и что и собирался изначально - пойти туда, найти этого несчастного, которому сейчас не на кого положиться, кроме как на него ( тем более, что теперь и искать-то уже не нужно ), узнать, что именно случилось ( мало ли, вдруг человек не просто заблудился, а ещё и подвернул, а то и сломал ногу - в лесу с неопытным человеком всякое случается ) и предложить свою помощь. Но вот только инстинкт самосохранения куда громче здравого смысла и совести вопил, заглушая их обоих, чтобы он не смел туда ходить и скорее бежал отсюда без оглядки. Ох, что же этот внутренний голос, от которого Йоргас сейчас застыл на месте, словно парализованный, не в силах двинуться ни вперёд, ни назад, не закричал то же самое, когда он пришёл сюда шесть лет назад... Когда Йоргас впервые услышал легенду об этой поляне в лесу, она почему-то возымела на него совсем другое действие - полностью противоположное тому, какое она оказывала на всех остальных жителей деревни. Никакого суеверного страха рассказ об этом месте у него тогда не вызвал, и прежде всего потому, что покойный отец Йоргаса, закоренелый скептик, не верящий, как говорится, ни в Бога ни в чёрта, за долгие годы воспитания успел надёжно привить сыну бОльшую часть своих мировоззрений. Но дело было не только в этом. Когда Йоргас, услышав от деда ту версию старой легенды, которую старичок считал наиболее приближенной к истине, впервые пришёл сюда - а было это именно шесть лет назад -, когда увидел все эти буйные заросли диких трав и грязно-белые каменные стены колодца издалека, когда ощутил всю эту непоколебимую и почти неестественную тишину, которая всегда царила в этом месте - почему-то тогда он сразу же твёрдо укрепился в уверенности, что это именно так -, его охватило странное чувство, будто он уже когда-то раньше бывал здесь, но только так давно, что уже успел забыть об этом и только теперь, оказавшись здесь снова, наконец-то вспомнил. Чем дальше, шаг за шагом, он погружался в это созданное самой природой море вереска и бессмертника, глубоко вдыхая душистый аромат лесных трав, тем знакомее ему казалась эта поляна и всё, что на ней находилось. Не в меру разросшиеся растения и бутоны диких цветов легонько скользили по рукам и одежде Йоргаса, пока он шёл через луг, словно здоровались с ним, а маленький полевой мышонок, сновавший по земле, у корней трав, вместо того, чтобы при виде человека испугаться и задать стрекача, встал на задние лапки и, задрав кверху остроносую мордочку, спокойно и с искренним любопытством посмотрел на него, словно на старого знакомого, который бывает здесь каждый день, хоть Йоргас и пришел тогда туда впервые. Улыбнувшись, Йоргас очень осторожно, чтобы не напугать, обошёл крохотного обитателя лесной поляны и, стараясь не наступать на стебли трав и цветов, продолжил идти вперёд, всё больше проникаясь всеобъемлющей тишиной этого островка спокойствия - именно островка спокойствия, а не прОклятого места, как он в ту минуту осознал -, дыша непривычными для городского жителя запахами природы, буквально каждой клеточкой ощущая, как это местечко не просто существует, а живёт своей собственной жизнью, полной тайн, непостижимых ни для кого из глупых и суеверных людей, которые не видят дальше своего носа. Всё на этой поляне было совсем иным, не таким, как во всём остальном лесу, и он это чувствовал на каком-то интуитивном уровне, каким-то способом восприятия, для которого пока ещё не придумали названия, но который пробудился сейчас и здесь. Высокие травы, поверхности которых Йоргас осторожно касался ладонями, будто бы колыхались вовсе не от лёгкого ветерка, а шевелились сами по себе, тихонько вздыхая и перешёптываясь между собой, и можно было не сомневаться в том, что они такие же живые, как и человек, который идёт сквозь них. По крайней мере, Йоргас каким-то внутренним чутьём понимал, что они чувствуют его прикосновения и что-то шелестят ему в ответ. Кружащиеся над разнотравьем бесчисленные бабочки - белянки, капустницы, лимонницы, адмиралы - легко и безбоязненно порхали у самого лица Йоргаса, иногда едва ощутимо задевая его щёки, скулы и ресницы своими тонкими полупрозрачными крылышками, а некоторые, самые смелые, на секунду-другую опускались к нему на плечи или на ворот рубашки. Даже прогретый летним солнцем воздух, казалось, наполняет здесь до самых краёв, превращая тревогу в умиротворение и оживляя, пробуждая от апатии. Дойдя до другого края поляны, Йоргас, повиновавшись какому-то внезапному внутреннему порыву, резко остановился и, повернувшись вбок, уставился, жмурясь от яркого солнечного света, на возвышающийся перед ним старый каменный колодец, заросший крапивой, лебедой и чертополохом. Как и на всём лугу, трАвы вокруг колодца разрослись не в меру и по своей высоте почти доставали до самого каменного обода, на котором покоилась большая круглая крышка, тоже целиком из камня, закрывавшая собой само чрево колодца. Впрочем, полностью скрыть колодец из виду даже разросшиеся трАвы не смогли, и Йоргас, сделав ещё несколько шагов, которые приблизили его практически вплотную к колодцу, сам толком не понимая, что делает и зачем, протянул руку и осторожно дотронулся до небольшого участка каменной стены колодца, видневшегося в просвете между высокими стеблями крапивы. Когда Йоргас, придя сюда, увидел колодец и даже когда совсем близко подошёл к нему, никакого страха или опасности он не почувствовал, даром что самая жуткая часть старого сказания была связана даже и не с поляной, а именно с колодцем, который здесь находился. Услышанная от деда легенда в новой интерпретации пробудила в Йоргасе не страх, а любопытство, поэтому он и пришёл сюда - чтобы своими собственными глазами увидеть реальные свидетельства этой необыкновенной истории, рассказанной ему старичком-знахарем. Пока он шёл тогда через лес, добираясь до этого места, в его воображении успел создаться визуальный образ этой заветной поляны, основанный, конечно же, на том, что он о ней слышал, и Йоргас, несмотря на весь свой скептицизм, воспитанный в нём когда-то отцом, ожидал увидеть перед собой мрачный, запущенный луг, на который уже много лет не ступала ничья нога, угрюмо хранящий в своём безмолвии и внешнем унынии память о тех страшных событиях, которые когда-то здесь произошли. Но, как выяснилось, людские толки оказались куда страшнее реальности, и Йоргас убедился в этом на собственном опыте. Точнее, ему тогда казалось, что убедился. Никакого ужаса и трепета вид этой поляны, при одном упоминании о которой все деревенские немедленно понижали голос и смертельно бледнели, у Йоргаса не вызвал, поэтому он безбоязненно и ступил на неё, почему-то сердцем чувствуя, что здесь ему точно ничего не грозит. Это могло показаться странным и даже противоестественным после всех тех жутких рассказов про это место, которые ходили по деревне всё его детство, да и история, рассказанная дедом, особого спокойствия тоже не внушала, но единственное, чего Йоргас не ощущал, находясь здесь, так это страха. Абсолютно всё на этом лугу, начиная с окаймлявших его по краям деревьев и росших здесь трав - или не росших, а живущих? - и заканчивая жизнерадостными красавицами-бабочками и дружелюбным и совсем не пугливым мышонком, всё до каждой отдельной травинки казалось ему таким живым, таким настоящим, таким непорочным, что у Йоргаса просто не получалось поверить в то, что здесь действительно когда-то произошли все те ужасные события, о которых рассказал ему вчера вечером дед, когда отпаивал его у себя в избушке травяным чаем и мягко уговаривал успокоиться и не злиться на Ксению, Никоса и остальных деревенских. Тогда даже зловещий с виду колодец, который упоминался в конце старой легенды и который Йоргас увидел собственными глазами, показался ему вовсе не зловещим и не каким-то дурным предзнаменованием, а вполне естественной и обыденной деталью, идеально вписавшейся в эту картину одного из волшебных мирков природы. Если здесь так много трав и цветов, то где-то совсем поблизости должна быть и вода, логично? К колодцу Йоргас тоже приблизился без какой бы то ни было внутренней дрожжи и даже улыбнулся про себя, представив, что сказал бы любой житель деревни, узнав или увидев, что он вот так запросто стоит здесь, на прОклятом месте, от которого все местные шарахаются, как чёрт от ладана. Наверняка решили бы, что он сошёл с ума. Йоргас, однако же, не считал себя сумасшедшим только лишь потому, что пришёл на эту поляну- тогда ещё не считал - и, даже стоя у колодца и протягивая руку, чтобы коснуться его, твёрдо знал, что он в разы нормальнее, чем любой суеверный дурачок из той греческой деревни. Он, в отличие от них, не боится вплоть до панического ужаса непонятно чего, не обходит за десять километров этот лесной луг, в котором, по сути, нет ничего страшного, и не ненавидит их всех неизвестно за что, как они это делают в отношении него. Будь такая возможность, Йоргас и внутрь самого колодца заглянул бы без всякой боязни и заранее был уверен, что не увидел бы там ничего, кроме блестевшей далеко внизу воды. Но закрывавшая колодец большая каменная крышка была слишком тяжёлой, так что сдвинуть её в одиночку нечего было даже и думать. Поэтому Йоргасу и захотелось хотя бы просто дотронуться до этого воплощённого в реальность атрибута старой страшной сказки - убедиться в том, что это хоть и древний, но всё же просто колодец, и ничего больше. В этом был весь Йоргас: он никогда и никому не верил на слово. Ему всегда и во всём нужно было удостовериться самому. Но как только его пальцы прикоснулись к холодному камню колодезной стены, сердце Йоргаса, до этого бившееся совершенно ровно и спокойно, как будто в один миг пронзил электрический разряд: сначала оно на мгновение замерло, а потом вдруг заколотилось с такой неистовой силой, что у него даже дыхание перехватило. Задохнувшись, Йоргас, не ожидавший ничего подобного, пошатнулся и поспешно оперся уже всей рукой об каменный бок колодца, почувствовав, как его ноги мгновенно ослабли, став непослушными и словно ватными, и, медленно скользя ладонью по холодному камню, сполз вниз, на нагретую солнцем траву. Он судорожно хватал ртом воздух, изо всех сил старался дышать ровно и глубоко, но сердце всё равно трепыхалось в груди, словно попавшийся в силки зверёк. Йоргас никак не мог понять, что же это с ним происходит. Ну, не в поляне же и не в колодце дело... Неужели ему стало так плохо из-за того, что он почти весь день провёл на жаре, под палящим солнцем? Но ведь он и раньше в знойную погоду проводил много времени под открытым небом, и на его самочувствии это сроду никак не сказывалось. Он, как любой человек, выросший на юге, с детства привык к жаре и зною. Не зная, что ещё сделать, Йоргас ещё раз вдохнул поглубже, и, к его удивлению и облегчению, это помогло: сердце забилось чуть медленнее, а дыхание слегка выровнялось. Но радость Йоргаса от этого минутного улучшения длилась недолго: почти в ту же минуту у него так отчаянно закружилась голова, что поляна перед глазами в одно мгновение слилась в сплошное расплывчатое мутно-зелёное пятно, и Йоргас, оторвав наконец одну руку от стены колодца, прижал обе ладони к вискам, чувствуя, как полностью утрачивает способность ориентироваться в окружающем его пространстве. - Господи Боже, да что же это со мной? - выдохнул он, безуспешно пытаясь хотя бы чуть-чуть утихомирить бешеную круговерть перед глазами. Йоргасу тогда впервые стало по-настоящему страшно, но он опять-таки никак не связал внезапное ухудшение своего состояния с пребыванием на этом месте, которое до него все обходили стороной. Он просто боялся, что ему сейчас станет совсем плохо, и он не сможет самостоятельно добраться до деревни, а оттуда - в город. Кто знает, сколько времени он беспомощно пролежит здесь, в лесу, прежде чем этот проклятый приступ - или что это вообще такое - отпустит... " А что? Прилечь - мысль неплохая, - неожиданно подумал Йоргас, наблюдая расплывчатым взглядом за сумасшедшим зелёным хороводом, в котором кружились перед его глазами возвышающиеся по краям поляны сосны и тополя. - Может быть, хотя бы чуть-чуть станет лучше... " Отняв руки от головы, он опустил их ладонями на землю и, легонько скользя ими по траве вперёд, медленно потянулся всем телом следом за ними, опасаясь делать резкие движения, чтобы не вызвать новый приступ дурноты. И лишь когда его живот и грудь оказались плотно прижатыми к земле, а сам он, повернув голову набок, опустился щекой на тёплую от солнца траву, Йоргас облегчённо прикрыл глаза, очень надеясь, что в положении лёжа ему удастся быстрее справиться с непонятно откуда взявшимся головокружением. " Всё хорошо, - не открывая глаз, мысленно убеждал он себя, изо всех сил стараясь в это поверить и не поддаваться назревающей панике. Нет-нет, паниковать не в его характере. Он никогда этого не делал, а уж сейчас тем более не будет. Было бы ещё из-за чего... Из-за простого недомогания? - Всё хорошо. То, что происходит - это последствия жары, и скоро это пройдёт. Всё будет хорошо. " Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Йоргас понял, что всё действительно хорошо и что ему уже нет причины мысленно повторять это себе. Из-за накатившей волны паники, которую мужчина, как мог, пытался сдерживать, он не сразу осознал это, но теперь, лёжа грудью на земле, Йоргас мог чувствовать и слышать каждый удар своего сердца и неожиданно понял, что бьётся оно медленно и совершенно ровно, как и положено, словно и не было никакого непонятного приступа. Выждав ещё минуту, Йоргас наконец решился осторожно приоткрыть глаза и увидел перед собой высокие стебли трав, среди которых лежал, абсолютно чёткие, никуда не скользящие от его взгляда и не расплывающиеся, словно в тумане. Голова тоже перестала кружиться, причём так же внезапно, как и начала. Как это ни странно, сейчас Йоргас чувствовал себя вполне здоровым, не имея ни малейшего намёка на недомогание. " С этим местом действительно что-то не так, - наконец-то шепнул ему внутренний голос, молчавший всё это время. - Нужно уходить отсюда, и побыстрее. " Разумом Йоргас понимал, что так и нужно сделать, но вот только у него не было сил даже пошевелиться, а не то что встать и уйти. На него вдруг накатила какая-то непреодолимая сонливость, смешанная с усталостью, словно он не спал несколько суток подряд. Руки и ноги будто налились свинцом, а глаза закрывались сами собой, и Йоргас наконец уступил, смежив веки. " От жары, что ли, я так разомлел? "- сумрачно подумал он, глубоко вдыхая пряный аромат травы под своей щекой. Страх, шевельнувшийся было в его душе, улёгся почти мгновенно, и Йоргасу стало здесь так же хорошо и спокойно, как было в самом начале, когда он пришёл сюда. Душистая трава, на которой он лежал, казалась мягкой ароматной постелью, предназначенной специально для него, а монотонное жужжание деловитых пчёл и шмелей, круживших над бутонами цветов, убаюкивало лучше любой колыбельной. Нижние ветви росших на краю поляны деревьев, широкие и усеянные густой листвой, нависнув над Йоргасом, надёжно защищали его от палящих лучей солнца, словно плотный зелёный полог. Каменное основание колодца, к которому Йоргас, ложась на землю, бессознательно приник левым боком, приятно холодило разгоряченную кожу. Казалось, всё здесь сейчас идеально способствовало тому, чтобы подремать немного немного на лоне природы, и Йоргас чувствовал, как сон, этот озорной и в то же время самый желанный гость-проказник для любого из нас, медленно, но неумолимо принимает его в свои объятия, с ласковой настойчивостью убеждая на время отрешиться от реальности и окунуться в сладкий мир сновидений. " Спи, - Йоргас и сам не мог понять, звучит этот едва слышный проникновенный голос наяву или же в его голове. У него было странное чувство, будто он слышит самого себя. - Спи же... Не нужно бояться. Просто спи. " " Зачем ?"- тупо подумал Йоргас, хотя ему было уже всё равно: он чувствовал, что и сам уже не в силах больше противиться неудержимо подступающей дремоте. Звуки окружающего луга - жужжание пчёл, шелест травы, шум ветра где-то высоко в деревьях, пение птиц - становились всё тише, а сам он ускользал от них всё дальше и дальше. " Спи, друг мой,- " снова шепнул ему тот же самый голос, так похожий на его собственный. - Ты должен увидеть это. " " Увидеть что?-" успел подумать Йоргас, а в следующее мгновение почувствовал, как стремительно падает отсюда, с нагретой солнцем поляны, глубоко-глубоко вниз, где всё было с точностью до наоборот: там было жутко холодно, густыми белыми хлопьями сыпал снег, а вместо ярких лучей солнца - сумрачный свет уходящего дня, резко подсвеченный рубиновым блеском зимнего заката на горизонте. Но прежде чем Йоргас, окончательно сорвавшись с края реальности, полетел туда, в этот странный зимний пейзаж нахлынувшего сновидения, до его слуха успел донестись ответ на его последний вопрос: " То, что я хочу показать тебе. "