Тот, кто зовёт из прошлого

Мне бы жизнь простую, а не вечность, Есть бы мясо-хлеб, не пить бы кровь; Мне б забыть, что значит бесконечность, И с тобою быть, моя любовь. Я навек проклятием окован, Смерть и кровь - моя вторая суть; Но под вечер прихожу я снова, Чтоб в твоих объятиях уснуть. " Проклятие Феликса ", автор - Ваша покорная слуга. * * * ...Унылой заснеженной пустоши, по краям которой тянулся бесконечный чёрный, мрачный лес, казалось, не будет конца и края, даром что подбитые железными подковами копыта Демона уже не один час ударялись о её твёрдую, мёрзлую почву, взметая в воздух целые каскады снежной пыли и оставляя бесчисленные следы на белом полотне снега, покрывавшем землю. Зимнее солнце уже успело почти полностью скрыться за горизонтом, обозначив его светящейся кроваво-красной полосой, и стало ещё холоднее, но Феликс этого, конечно же, не почувствовал. На нём был плотный чёрный плащ с капюшоном, завязанный тесёмками у горла и выложенный с изнаночной стороны ярко-красным шёлком, а под ним - в тон погоде, тёплый бархатный костюм и высокие чёрные кожаные сапоги, хотя, конечно, ни в зимнем плаще, ни в тёплом костюме Феликс не нуждался, несмотря на то, что здесь, на севере, зимой было очень холодно. Его зимнее облачение - это чистейшей воды маскировка, предназначенная для того, чтобы люди, живущие в тех землях, через которые он проезжал во время своего путешествия, были уверены, глядя на него, в том, что он самый обычный человек, такой же, как и они. Конечно, на Феликса за пределами Трансильвании все смотрели как на чужеземца и относились к нему соответственно - с подозрительностью и недоверием; но всё же никому и в голову не могло прийти, что он куда меньше похож на людей, чем даже они сами думают, и что он совершенно другой природы - загадочной, созданной самой вечностью и очень далёкой от человеческой. Феликс даже самому себе не мог толком объяснить, зачем он вообще пустился в это далёкое путешествие, покинув ради этого родную Италию, а потом и относительно безопасную для него Трансильванию и проехав бесчисленное множество городов и селений, где жили только люди и где ему за всё время пути не встретилось ни одного вампира. Не то чтобы он никогда раньше не совершал дальних путешествий - нет, за долгие тысячелетия жизни бессмертного Феликс объехал чуть ли не весь мир и успел побывать почти везде: и в Европе, и в Азии, и в Африке; побывал и в горах, и на дальних островах в океане, о которых до людей долетали лишь отдалённые и малоправдивые слухи, а некоторые из этих земель и материков посетил даже не по одному разу. Поначалу Феликсу всё это очень даже нравилось - нравилось не сидеть на месте и постоянно открывать для себя что-то новое; нравилось ездить по всему миру, посещая всё новые и новые страны и каждый раз окунаясь в необычную атмосферу и разнообразные традиции каждой из них; нравилось знакомиться с новыми народами и племенами, невольно изучая их жизненный уклад и обычаи. Да, долгое время ему это действительно нравилось, его это по-настоящему увлекало и не давало скучать, его это радовало и дарило новые ощущения, от которых он будто бы оживал. Но за последнее столетие Феликсу всё это успело изрядно надоесть, потому что всё время в каких-то странствиях, всё время вдали от дома он стал чувствовать себя уже не путешественником, а изгнанником, который постоянно мотается по миру по той причине, что у него нет постоянного приюта и его никто нигде не ждёт. По сути-то, конечно, так оно и было: несмотря на то, что у Феликса почти повсюду было полным-полно друзей - как среди бессмертных, так и среди обычных людей, - дружба и преданность каждого из которых была надёжно проверена временем, за прошедшие века своей бесконечной жизни семьёй он так и не обзавёлся, а с матерью, отцом и старшим братом Максимилианом не виделся с тех пор, как в возрасте двадцати пяти лет покинул родительский дом, поступив в ученики к Тёмному Князю Дракуле и перебравшись на жительство в его замок Бран в Трансильвании, и больше туда не возвращался. Вот так и получалось, что близких, которые постоянно где-то ждали бы его, у Феликса не было; но зато был свой собственный дом, куда он всегда мог вернуться, хоть из-за своих нескончаемых путешествий он и проводил там очень мало времени. Уже не раз, когда жажда странствий и открытия для себя новых уголков мира ещё горела ярким пламенем и подталкивала снова и снова пускаться в дорогу, Феликс ловил себя на мысли, что весь мир - это и есть его настоящий дом, а замок, который он вынужден считать домом - это лишь временное пристанище, куда ему хочется возвращаться всё меньше и меньше. Но за последние лет пятьдесят всё изменилось. В далёкой и живописной Тоскане, среди неприступных гор, которые надёжно скрывали его от глаз дотошных и любопытных смертных, возвышался огромный и величественный замок Феликса, который как раз и был для него постоянным домом и который сам Феликс для себя отстроил, когда закончил своё обучение у Тёмного Князя и не изъявил после этого желания возвращаться к своим родителям в одну из римских провинций. Выстроенный целиком из серого камня, зимой или дождливой осенью этот замок мог показаться неприветливым и даже мрачноватым, но как только наступала весна, а за ней - лето, большое серое строение в окружении настоящего сада из горных цветов и цветущего граната превращалось в прекрасный сказочный дворец со множеством красивых башенок, словно сошедших со страниц детской книги о принцессах, смелых рыцарях и драконах; огромными стрельчатыми окнами и высоким роскошно отделанным крыльцом, верх которого украшали два больших льва из белого камня по обе стороны от кованой входной двери. Ласковое весеннее и весёлое летнее солнце, выходя по утрам из-за горизонта и поднимаясь в зените, выбеливало серые стены замка, по одной из которых вился пышными гроздьями крупный итальянский виноград, и заглядывало в его окна, до этого тёмные и как будто бы безликие, чтобы принести немного тепла и света в комнаты, даже не подозревая, что хозяину этого владения не нужно ни того, ни другого. Впрочем, Феликсу это и не особо мешало, потому что, находясь в постоянных разъездах по разным концам света, он не имел возможности и желания постоянно находиться дома, а если и приезжал туда, то лишь на короткое время. Но где-то лет тридцать назад, когда Феликс, устав от своих нескончаемых странствий и невольно почувствовав себя каким-то бездомным бродягой, возвратился в Тоскану и, пробираясь верхОм по горной дороге, ведущей к его замку, благодаря своему невероятно острому вампирскому зрению ещё издалека увидел его, сиротливо стоявшего среди гор и печально смотрящего на него слепыми стёклами тёмных окон, у него, несмотря на всю его врождённую сдержанность и никогда не изменявшее ему спокойствие, на глаза поневоле навернулись слёзы, а потом Феликс вдруг понял, что безумно рад видеть свой замок, словно повстречался с добрым старым другом; и, как только его конь Демон ступил с горной дороги на зелёную лужайку перед самим замком, мужчина, мягким прикосновением к гриве заставив животное остановиться, легко спрыгнул с него, быстрыми и точными движениями разнуздал коня, освободил его от удил и, отправив своего верного спутника во всех его путешествиях щипать траву, чуть ли не бегом бросился к своему дому. В конце концов, пусть этот замок и не был живым существом, но он всё же оставался единственным, кто всегда ждал возвращения Феликса, где бы тот ни находился и куда бы ни отправился, и в любое время был готов открыть ему свои двери; и в ту минуту Феликс, сам измученный постоянным одиночеством в чужих землях,особенно остро это почувствовал. Оказавшись прямо перед замком, он торопливо взбежал по высокой лестнице на крыльцо, слегка дрожащими пальцами дотронулся до холодного тускло блестевшего в сумерках кованого железа входной двери, и та, словно ожив от его прикосновения, щёлкнула замкОм и с не громким скрипом отворилась сама собой, открыв Феликсу вид на полутёмную прихожую с каменным полом, на котором кое-где виднелись сухие почерневшие листья, видимо, занесённые сюда ветром ещё по осени. Феликсу вдруг вспомнилось, что дома он в последний раз был как раз в середине октября прошлого года, так что получалось, что эти давно мёртвые листочки прошедшей осени - безмолвные свидетели его давнего отъезда в далёкую Индонезию, где он и провёл последние шесть месяцев. Перешагнув через порог, Феликс ступил в прохладную темноту прихожей, потянув дверь за ручку, и та захлопнулась за ним, снова щёлкнув замком. На секунду Феликса со всех сторон окружила непроглядная тьма, но стоило ему в следующее мгновение только сделать некий пасс рукой, как тут же сами по себе зажглись большие масляные фонари, стоявшие в углублениях стен во всех углах этого необъятного вестибюля и залившие его огромное пространство своим желтоватым светом, тусклым, но в то же время вызывающим ощущение уюта, какое появляется при виде света в окнах дома, где готовится ужин, суетятся близкие люди и где тебя ждут. Застыв у порога, словно незваный гость, Феликс внезапно затуманившимся взглядом - слёзы всё-таки подступили, пробив его стальную выдержку и слегка посадив даже идеальное зрение вампира, и он ничего не мог с этим поделать - окинул знакомую обстановку своего двора-вестибюля, которая уже успела слегка изгладиться из его памяти за долгое время отсутствия. В нескольких шагах от него стояла, прислонённая к стене, большая медная фляга для воды, на боку которой сейчас играл крошечными золотистыми бликами жёлтый свет зажжённых масляных фонарей. Феликс неожиданно подумал, что даже и не помнит, когда в последний раз пользовался ею, и внутри у него вдруг стало так пусто, холодно и неприятно, словно он предал человека, который много лет служил ему верой и правдой. Справа, у дальней стены, стоял огромный деревянный сундук, выкрашенный в светло-зелёный цвет, который Феликса когда-то упросила взять с собой его старая няня Лаура, когда он много-много лет тому назад уезжал из дома родителей. Ни отец, ни мать Феликса ничего ценного младшему сыну с собой в новую жизнь не дали, потому что для них всегда на первом месте был его старший брат Макс ( возможно, была и ещё какая-то причина, но сам Феликс о ней ничего не знал ), но его старенькая нянюшка, которая всегда любила Феликса, как родного сына, и которая, по сути, и была для него настоящей матерью, не могла допустить, чтобы её любимец уехал из родного дома с пустыми руками, поэтому подарила ему на память единственное, что принадлежало ей самой - вот этот старый сундук, который потом долгое время стоял в комнате Феликса в замке Князя Дракулы, а затем перекочевал сюда. Некоторые и особо ценные из своих вещей, с которыми ему было совсем не жалко расстаться - благо к тому времени благодаря трудолюбию и добросовестности Феликса у него их скопилось немало - он подарил Тёмному Князю перед отъездом из его замка в благодарность за помощь, наставления и знания, которые тот дал ему за годы обучения, но расстаться с эти сундучком, подарком своей няни, Феликс просто не смог, поэтому забрал его с собой, хоть сундук и был слишком большим и тяжёлым, чтобы возить его с места на место. Просто каждый раз, когда Феликс смотрел на него, в его памяти невольно всплывало доброе морщинистое лицо его старой нянюшки, её добродушная улыбка, её загрубевшие от долгой тяжёлой работы, но всё равно непередаваемо ласковые руки, которые столько раз гладили его по голове, касались его лица. Феликс очень сильно скучал по своей старенькой няне, а эта вещь была пусть и тоненькой, но всё же ниточкой, связывающей его с этой добрейшей женщиной, которая когда-то всецело и безоглядно посвятила ему свою жизнь и смогла сполна заменить ему мать. С тех самых пор сундук няни Лауры много лет стоял теперь уже в его собственном замке. Конечно же, этот сундук сам по себе не пустовал - Феликс хранил в нём различные вещи, - но в эту минуту он, как ни старался, не мог вспомнить, что именно находится под крышкой сундука, потому что уже очень давно в него не заглядывал. Неподалёку от старого сундука виднелась приоткрытая деревянная дверь, за которой находилось пОгребное помещение. Эта комнатка во дворе его замка тоже была Феликсу очень хорошо знакома уже много веков. Помимо вырытого в земляном полу глубокого погреба, закрытого деревянной откидной крышкой на железных петлях, в этом помещении ещё находилось великое множество старых вещей, которые были сломаны или уже просто давно вышли из повседневной надобности, но которые почему-то рука не поднималась выбросить. Там у стены стояла старая софа, на которой уже давным-давно покоилась большая массивная перина тёмно-синего цвета, которая являлась одним из подарков, которые Феликсу преподнёс сам Князь Дракула, когда приезжал в его отстроенный замок, чтобы поздравить своего друга с новосельем; но Феликс никогда этим подарком не пользовался - уж слишком тяжёлой и неудобной была эта перина, но не выбросишь же - как-никак дружеский подарок. Да и кроме старой софы с ненужной периной вещей, которыми хозяин замка уже давно не пользовался, в этом крошечном помещении было полным-полно, причём все они как будто пришли сюда из разных временных эпох: стоявшее в углу старинное резное кресло в итальянском стиле конца пятнадцатого века; деревянные фигурки божков и разнообразные ритуальные маски, привезённые Феликсом из разных концов Африки еще в девятом веке; старые латунные весы, горелка с фитилем и большая коробка с пузырьками, в которых хранились разные химические вещества, служившие Феликсу напоминанием о его совместных трудах с выдающимися алхимиками разных времён; роскошные ковры и целый набор кубков из чистого золота, подаренные Феликсу в четырнадцатом веке одним из персидских шахов( Феликс тогда принял поднесённые ему дары с видимой благодарностью, но стелить ковры на полу в комнатах своего замка по возвращении домой не стал и золотыми кубками тоже предпочёл не пользоваться, потому что у него было сильное подозрение, что тот шах, всегда славившийся своей хитростью и жестокостью, ни у кого не покупал и ни на что не обменивал эти сокровища и даже не получал их в качестве военных трофеев ); пузатые глиняные кувшины для вина и хромоногие столики и стулья, время от времени переносимые сюда за ненадобностью. Одним словом, эта комнатка напоминала собой какую-то странную смесь склада и музея, и было время, когда Феликс, на недолгое время свободный от своих путешествий в течение своих коротких пребываний дома, очень любил бывать в ней, осматривать всё, что в ней находилось, и попутно вспоминать события из своей жизни, связанные с каждой из этих вещей. Но ностальгировать он обычно предпочитал в светлое время суток, когда дневной или солнечный свет, проникая сюда через единственное маленькое окошко, находившееся почти под самым потолком, более или менее разгонял мрак, делая погребное помещение светлее и уютнее, и при этом не мог навредить здесь самому Феликсу. Ему когда-то нравилось, опустившись на старую софу у стены, полупрозрачный полог над которой надёжно защищал его от солнечного света, наблюдать за тем, как лучи солнца, пробиваясь через окно и подсвечивая летающие в воздухе пылинки, ярко-жёлтыми бликами прямоугольной формы ложатся на стены и пол, ослепительно вспыхивают на стенках золотых кубков, стоявших на одном из столиков, и высветляют коричневые и терракотовые бока сосудов для вина на полу, делая эти тона из тёмных и мрачных более яркими и весёлыми; скользят по фигуркам африканских богов и маскам, заставляя их блестеть, отчего те становились похожими на диковинные детские игрушки. Несмотря на то, что солнце само по себе было губительно для него, Феликс, как это ни странно, очень любил его и искренне жалел, что никогда не сможет безбоязненно погреться в его лучах. Но это было днём, а как только наступал поздний вечер и солнечный свет окончательно мерк, Феликс предпочитал не заходить в это самое погребное помещение и вообще старался обходить его стороной. Причину, по которой он это делал, нельзя было назвать страхом - Феликс вообще мало чего боялся в этой жизни, - да и не причина то была, а скорее предчувствие, суть которого Феликс даже самому себе не мог толком объяснить. Просто каждый раз, когда на его замок опускался мрак поступающей ночи, у Феликса возникало странное ощущение, будто там внизу, во дворе, причём именно в этом самом помещении, где хранилась немалая часть его собственного прошлого, появляется что-то мрачное и недоброе даже в его понимании - понимании вампира, который сам по себе является созданием тьмы. Феликс не знал, было ли это странное ощущение плодом лишь его излишней эмоциональности, как не раз говорил ему Князь Дракула, намекая на то, что вампиру в принципе следует быть куда более невозмутимым и хладнокровным по своей природе; или же просто призраки прошлого, таящиеся во всех тех материальных проявлениях этого самого прошлого, которые хранились в той комнатке, оживали и становились более реальными с наступлением ночи, но он почему-то был уверен, что с приходом рассвета что бы это ни было и как бы оно ни проявляло себя ТАМ в его отсутствие, оно обязательно уйдёт. А до этого времени туда лучше не заходить. И каждый раз, когда Феликс коротал ночные часы на охоте, за чтением книг или просто бесцельно гуляя в горах поблизости от своего замка, он не мог удержаться от полной горечи улыбки при мысли о том, что о таком невероятном парадоксе вряд ли кто-то когда-то слышал - вампир, для которого рассвет является настоящей погибелью, с нетерпением ждёт его, потому что только лучи утреннего солнца могут спасти его от восставших демонов прошлого. Лишь один раз Феликс, переступив через доводы собственной интуиции, которая не просто подсказывала, а буквально криком кричала, что этого делать не нужно, зашёл в погребное помещение с наступлением темноты - не то из упрямства, не то просто решив наконец-то посмотреть в лицо той неизвестности, от которой ему каждый вечер становилось настолько не по себе, чтобы она уже наконец-то перестала быть для него неизвестностью и обрела более или менее ясную форму того, что заочно поселяло в нём такую сильную тревогу. Но того, что он почувствовал, оказавшись там в это время суток, вполне хватило, чтобы в дальнейшем он больше никогда этого не делал. Сумрак позднего вечера, полностью окутав небольшую комнатку, изменил до неузнаваемости всё то, что днём Феликсу казалось привычным, вполне безобидным и даже забавным, и от этого там стало неуютно, тоскливо и даже немного...жутковато. Феликс тогда в первую минуту даже пожалел, что, когда шёл туда, не догадался захватить с собой один из тех масляных фонарей, которые в изобилии стояли во дворе. Все находившиеся там предметы, почти слившись с окружающей их темнотой, выглядели совершенно иначе, нежели при свете дня, и от этого будто изменилась атмосфера самого места. Африканские маски, напоминавшие в солнечном свете красивые сувениры, сейчас мрачно смотрели со стен своими пустыми глазницами, как бы говоря: " Ну и чего ты пришёл сюда в такой поздний час? Сам же ведь понимал, что вечером тебе здесь не понравится. Неужели захотел увидеть всё то, что мы здесь видим по ночам? " Слегка передёрнув плечами от невольно пробежавшей внутри дрожи, Феликс поспешил поскорее отвести от них взгляд, причём неподвижное сердце у него в груди неприятно ёкнуло, но не как это бывает от страха, а так, будто бы жаловалось своему хозяину, что ему вдруг стало неуютно. Резная деревянная мебель и стоявшие на полу большие глиняные кувшины для вина стараниями опустившейся темноты превратились в безликие тёмные груды, за которыми, как всегда нам кажется в детстве, прячется кто-то очень страшный, кого вообще не должно существовать по логике вещей. Но мы-то точно знаем, что он там есть. Подобные беспричинные страхи мучали и самого Феликса в далёком детстве, но он уже тогда, будучи ещё ребёнком, смог побороть их все самостоятельно, и прежде всего потому, что прекрасно понимал, что успокаивать его и оберегать от собственных страхов попросту некому. Это на любой крик Максимилиана, что бы ни было тому причиной, родители всегда неслись, как на пожар, а вот плачущий или просто грустный младший сын так и оставался для них невидимкой или всего лишь чем-то, чему не стОит уделять много внимания, будто Феликса и вовсе не существовало в их жизни. Только старенькая Лаура всегда считала своим неукоснительным долгом успокоить и приласкать напуганного или расстроенного Феликса, но в силу обстоятельств она оказывалась рядом далеко не всегда. И вот тогда Феликс ещё в возрасте маленького мальчика понял для себя одну простую вещь: самое страшное из того, что может быть в жизни как смертного, так и бессмертного - это не тёмная комната и не неведомый монстр, прячущийся у тебя под кроватью, о котором никто, кроме тебя самого, не знает. Самое страшное - это постоянное одиночество и полное безразличие близких по отношению к тебе. По сравнению с этим, все остальные страхи кажутся такими глупыми и ничтожными, что даже становится как-то стыдно их бояться. И вот теперь, стоя в почти тёмном помещении, где по стенам скользили, причудливо искажаясь и переплетаясь между собой, вечерние тени и где любому человеку поневоле стало бы не по себе, Феликс, несмотря на все свои изначальные опасения, не чувствовал того, что принято называть страхом. Да, немного неприятно, да, не так уютно и спокойно, как днём, но всё же непреодолимого желания бежать отсюда без оглядки он не испытывал. Ещё раз оглядевшись по сторонам, Феликс тогда направился было к задней двери в погребном помещении, ведущей в сад, чтобы отпереть её и впустить сюда немного свежего воздуха, но как только он сделал шаг, что-то маленькое и лёгкое на полу, подвернувшись ему под ногу, с мягким рассыпающимся звоном, нарушившим мёртвую тишину, откатилось к старому креслу в углу. Зрение у вампиров становится лишь острее в темноте, поэтому Феликсу стоило только чуть-чуть приглядеться, чтобы различить на тёмном полу тот маленький предмет, который он нечаянно пнул ногой - у правой передней ножки кресла лежал совсем небольшой шарик. Наклонившись, Феликс поднял неожиданную находку с пола, внимательно осмотрел со всех сторон и чуть недоумевающе усмехнулся. Шарик был совершенно гладкий и лёгкий, как пушинка, сделанный из какого-то странного и непривычного на вид и ощупь материала - Феликс никогда раньше ничего подобного не видел, - и имел очень красивый цвет - сине-фиолетовый, с перламутровым отливом. Как эта вещичка могла попасть к нему в замок, Феликс понятия не имел, но эта находка почему-то очень порадовала его, словно луч света в непроглядном мраке. Когда Феликс легонько встряхнул найденный шарик, тот в очередной раз отозвался весёлым и в тоже время мягким звоном, будто внутри него перекатывались крошечные бисеринки, и вампир, чувствуя, что не в силах удержаться, снова улыбнулся. Непривычный для него звук, в котором, казалось, говорит сама детская беспечность и непосредственность, заставлял отступать мрачное безмолвие вокруг. Феликс сжал шарик в руке - тот оказался настолько небольшим, что легко поместился в его ладони, - и как только пальцы вампира ощутили его успокоительную гладкость и мягкую податливость, ему вдруг стало так легко и спокойно, как не было уже давно, а все тревоги будто улетучились в один миг. Даже атмосфера погружённого в темноту погребного помещения, где он находился, уже не казалась такой мрачной и гнетущей, как в самом начале. Феликс уже безо всякого тревожного ёканья внутри левой стороны груди посмотрел на жуткие ритуальные маски на стенах, привезённые из Африки, а когда его взгляд упал на самую страшную из них - с рогами и огромными оскаленными клыками, - вампир лишь покачал головой, подумав о том, какая же, видимо, бурная была фантазия у человека, который её когда-то сделал. Вздохнув, Феликс ещё раз окинул взглядом тёмное погребное помещение, чувствуя, как тоскливое беспокойство перед неизвестностью, которое столько времени грызло его изнутри, отпускает его, теперь уже навсегда, и, повернувшись, вышел оттуда, по-прежнему сжимая в руке найденный там шарик. Хоть Феликс и убедился в том, что ничего страшного с наступлением темноты в той комнатке не происходит, но уже во дворе он всё же дал себе слово больше не заходить туда поздним вечером или ночью. Прошлое должно оставаться в прошлом, и ни к чему давать лишний шанс неприятным воспоминаниям из его глубин атаковать твою душу, когда она особенно уязвима - в тёмное время суток, когда ввиду отсутствия сна острее и более болезненно, чем обычно, ощущается одиночество. Но сейчас, очень сильно соскучившись по дому, Феликс был так рад, что вернулся сюда, что с удовольствием и без всяких опасений забежал бы и на погреб, чтобы поздороваться со всем тем, что он уже долгое время не видел и успел подзабыть. Но, всё же решив сдержать данное самому себе обещание, Феликс лишь приветственно кивнул, глядя на приоткрытую дверь погребного помещения, а его рука, сама собой скользнув под накинутый на плечи плащ, нащупала во внутреннем кармане знакомый маленький шарик, с которым он, начиная с того самого дня, когда нашёл его, ни на минуту не расставался, стараясь во время своих бесконечных дальних путешествий всегда держать его под рукой, словно невидимый, тайный оберег, напоминавший ему о родном доме. В жарких землях Востока, в Палестине, Индонезии и Египте, эта простая и милая игрушка напоминала Феликсу о далёкой родной Тоскане, где тоже светило жаркое солнце, но помимо него были ещё и высокие надёжные горы, способные заботливо укрыть в своей тени от его палящих лучей и изнуряющего зноя, даря благодатную прохладу и покой; в суровых и заснеженных горах зимней Трансильвании прикосновения к этому шарику дарили воспоминания о зелёных живописных долинах родной Италии и о невероятно ярких в своей спелости сочных зёрнышках граната, скрывающихся стройными рядками под бугристой бледно-коралловой кожей самих плодов, и о благоухающих гроздьях налившегося винограда, что росли там сейчас; в многолюдных городах Англии, Франции, Испании и Венгрии, идя по шумным и оживлённым улицам и тайком сжимая в руке гладкий кругляшок, Феликс невольно вспоминал огромные и в то же время очень уютные в своей просторности залы и комнаты родного замка, где не было лишнего шума, где всегда было тихо и спокойно, где можно было часами предаваться своим размышлениям, не обращая внимания ни на что; в землях Африки или на дальних островах, находясь в компании какого-нибудь мало кому известного племени, представители которого поздним вечером сидели у костра во главе со своим вождём, носящим на своём теле таинственные символы, нанесённые природными красками, обвешанным клыками-когтями убитых животных и многочисленными украшениями, вырезанными из дерева и играющими роль оберегов и амулетов, Феликс, украдкой касаясь кармана, где лежал его собственный маленький оберег, и глядя на пляшущие перед его лицом жёлто-оранжевые языки пламени, вдруг вспоминал точно такой же огонь в каминах, которые находились чуть ли не в каждом помещении его замка, но только то пламя, сдерживаемое со всех сторон каменными стенами каминов и их железными решётками, не опаляло, а согревало, и веяло от него не открытой угрозой и опасностью, как от этого костра, а теплом и уютом. Это могло показаться странным, но получалось, что именно эта маленькая вещичка, захваченная Феликсом из родного замка, и поспособствовала в этот раз его скорому возвращению домой, хотя до этого случалось, что вампир в своих путешествиях проводил по нескольку лет; но в этот раз, чаще, чем обычно одолеваемый воспоминаниями о родном доме и какой-то странной, необъяснимой тоской, которая никак не предупреждала о своём приближении и могла накатить на него где угодно и когда угодно, Феликс покинул далёкую Индонезию уже через шесть месяцев после своего приезда туда, хотя изначально планировал провести там не меньше года, и отправился оттуда не куда-нибудь, а прямиком в родную для него Тоскану... Подобные мысли снова заставили Феликса улыбнуться, но только на этот раз немного грустной улыбкой, и, ещё раз окинув взглядом освещённый жёлтым светом фонарей вечерний двор, он встряхнулся и уже решительными шагами вернувшегося домой хозяина направился к высокой прямой лестнице из белого камня, находившейся в левой стороне так называемого вестибюля его замка и ведущей отсюда прямиком в комнаты. По обеим сторонам лестницы стройными рядами взбегали вверх большие изготовленные из камня чистейшей белизны вазоны, в виде которых были сделаны основания для перил и которые своими плавными и невероятно изящными сужениями ровно посередине напоминали собой стройных барышень с белоснежной кожей, стойко поддерживающих, несмотря на свою внешнюю хрупкость, оба широких и массивных поручня, идущих по верху перил и изготовленных из какого-то благородного дерева, отделанного под светло-карамельный цвет, и застенчиво смотрящих справа и слева вслед поднимающемуся вверх по ступеням хозяину замка. В стенах над перилами, как и в самом дворе, были сделаны небольшие прямоугольные углубления, внутри которых тоже находились масляные фонари, которые сейчас, повинуясь лёгким движениям правой руки вампира, сами собой загорались один за другим, словно маленькие маяки, освещая Феликсу безопасный подъём по высокой лестнице. Переступив последнюю ступеньку, Феликс оказался на небольшой площадке, вечерний мрак на которой разгонял свет лестничных фонарей; поднеся правую руку к горлу, вампир дёрнул завязанные под подбородком тесёмки накинутого поверх одежды дорожного плаща, развязывая их, после чего лёгким движением плеч освободился от предмета верхней одежды и, перекинув его через согнутый локоть левой руки, слегка встряхнул, отчего внизу образовалось едва заметное пепельное облачко дорожной пыли, осевшей на плащ Феликса за время пути. Ещё секунду-две Феликс бездумно смотрел на находившуюся прямо перед ним большую дверь из светло-жёлтого дерева, по всей поверхности которой шла затейливая резьба, представляющая собой вроде бы полную абстракцию, но при желании и хорошем воображении в этом густом и хаотичном скоплении золотисто-коричневых линий и изгибов можно было увидеть и причудливо выгнувшуюся стройную фигурку девушки с распущенными волосами, и как бы тянущийся вверх цветок наподобие тюльпана, и целый ряд потягивающихся кошек, и даже очертания огромного кленового листа, идущие через всё полотно двери сверху донизу. Именно этим в течение нескольких мгновений созерцания, сам не отдавая себе в этом отчёта, и занимался наш вампир, пытаясь в представших перед его глазами узорах и их причудливых переплетениях отыскать хоть что-то узнаваемое, родное, говорившее о том, что он приехал именно домой; но за время долгого пути Феликс настолько устал, и физически, и морально, что его измученный мозг уже просто отказывался что-либо воспринимать и анализировать, поэтому мужчина взялся правой рукой за кованую железную ручку двери, потянув, распахнул её и ступил через невысокий порог в открывшееся перед ним пространство комнаты с высоким потолком и каменным полом, по поверхности которых шло покрытие в виде больших и довольно толстых по своей высоте квадратов тёмного дерева, отполированных до глянцевого блеска и находившихся друг от друга на равном расстоянии, отчего между ними образовывались небольшие углубления в сантиметр-два шириной, сквозь которые и проглядывал сероватый камень. Плотно закрыв за собой дверь, Феликс сбросил с руки ранее снятый плащ на маленькую деревянную скамейку, стоявшую в правом углу, у стены, после чего, ступая по тёмным деревянным квадратами на полу, словно по диковинной шахматной доске необъятных размеров, проследовал в другой конец комнаты, где у камина стояло его любимое кресло, устало опустился в него, положив руки на резные подлокотники, и, откинувшись назад, умиротворённо прикрыл глаза, чувствуя, как затылок и натруженные за долгое время езды верхом плечи утонули в мягкой кожаной обивке, которой с внутренней стороны была отделана высокая спинка кресла. Повинуясь мысленному приказу хозяина, на стоявшем неподалёку столике сама собой зажглась небольшая масляная лампа, слегка рассеивая своим трепещущим светом вечерний сумрак, царивший в комнате, которая своими огромными размерами и величественной обстановкой напоминала зал для приёмов и балов в королевском дворце. Хотя, наверное, не каждый дворец мог бы похвастаться таким богатством убранства и изяществом вкуса, с которым здесь была выполнена каждая деталь. Несмотря на то, что света от зажжённой лампы исходило совсем немного, в комнате всё же было относительно светло благодаря четырём большим стрельчатым окнам, которые попарно находились с южной и восточной сторон, открывая очень даже красивый вид на возвышающиеся повсюду за стенами замка тосканские горы-исполины, которые сейчас словно дышали грустной задумчивостью, утопая необъятными в своей высокой дали вершинами в нависшем над ними вечернем небе цвета индиго. Однако у Феликса из-за сильной усталости, вызванной долгим путешествием, не было ни сил, ни желания созерцать красоту природы за окнами, поэтому вампир всё в той же позе - откинувшись назад и прикрыв глаза - продолжал неподвижно сидеть в кресле, которое, кстати, само по себе, как и множество вещей в этом замке, заслуживало права называться произведением искусства: довольно высокое, с резными ножками, напоминающими львиные лапы, и подлокотниками, оно было изготовлено из чёрного дерева, которое потом покрыли лаком, а само сиденье и внутренняя сторона спинки были обиты мягкой чёрной под цвет дерева кожей, причём спинка для удобства позвоночника хозяина была слегка изогнута, образуя собой плавную волну, а на самом её верху, словно символ истинной сущности Феликса, возвышалась внушительных размеров фигура расправившей крылья летучей мыши, тоже вырезанная из чёрного дерева и покрытая лаком. Слева от кресла, в котором расположился Феликс, находился один из горячо любимых хозяином замка каминов - довольно большой, искусно сложенный из кирпичей, рыже-оранжевый цвет которых каким-то таинственным образом преобразовали в светло-бежевый, так что теперь только по виду и форме можно было понять, что это именно кирпичи; с кованой железной решёткой, закрывающей собой изящное устье камина, выполненное в форме небольшой полукруглой арки. За решёткой виднелись сложенные аккуратной стопкой дрова, словно кто-то заранее позаботился о том, чтобы хозяин мог без лишних хлопот разжечь камин именно тогда, когда ему это будет нужно. Прямо перед креслом, на расстоянии в один-два шага, находился изумительной работы письменный стол на резных лакированных ножках, изготовленный, как и вся мебель в замке, из чёрного дерева. На его сияющей прямоугольной столешнице поблёскивал в тусклом свете уходящего дня выполненный на самом дереве и надёжно защищённый толстым слоем лака узор, довольно скромный, но от этого не менее изящный, представляющий собой тоненькую длинную ветвь, украшенную с обеих сторон маленькими золотыми листочками и единой непрерывной линией, округло изгибающейся на углах, вьющуюся по всему периметру столешницы. На столе стояла серебряная чернильница, лицевую сторону которой украшало миниатюрное изображение оскалившейся львиной морды, изготовленное настолько мастерски и с таким вниманием к деталям, что можно было разглядеть каждый крошечный серебряный клык и каждую линию на языке в раскрытой пасти зверя. Рядом с чернильницей лежало большое тёмно-синее перо неизвестной птицы, которое, судя по остро заточенному кончику, приобретшему цвет насыщенных чернил, служило непосредственно для письма. Рядом с чернильницей и пером покоилась внушительная стопка тетрадей, хранящих в себе бесчисленное множество мыслей и наблюдений Феликса, записанных в разное время им самим, а верхний левый угол стола целиком занимала собой приличных размеров груда, состоящая из свёрнутых в тугие свитки листов обычного светло-жёлтого пергамента. Почти посередине стола стоял, чуть сдвинутый вправо, большой серебряный канделябр на плоской подставке круглой формы, от которой вверх взбегало довольно толстое прямое основание, сияющее сейчас в неярком свете зажжённой лампы, а от него вверху отходили в разные стороны два подсвечника, выполненные в виде двух плавно вьющихся ввысь под причудливым углом виноградных лоз из серебра. Две большие свечи светло-кремового цвета тоже были на местах - закреплённые в ячейках подсвечников, с распрямлёнными фитилями, но Феликсу, видимо, было вполне достаточно приглушённого света от лампы, поэтому свечи он зажигать не спешил. У крайнего южного окна возвышался, вплотную придвинутый задней стенкой к соседней стене, большой книжный шкаф из всё того же чёрного дерева, на многочисленных полках которого высокими стопками покоились рукописи и длинными плотными рядами выстроились толстые фолианты в кожаных переплётах, причём по довольно заметно изменившемуся цвету корешков подавляющего большинства книг можно было даже на первый взгляд понять, что этим книгам уже не десять, не двадцать, не тридцать и даже не пятьдесят лет, а гораздо больше. Несколько десятков книг, которые, судя по всему, попали в эту домашнюю библиотеку сравнительно недавно - каких-то двадцать или тридцать лет тому назад, - сохранили свой изначальный вид и выглядели более или менее новыми, но остальные книги, которые появились здесь гораздо раньше, так или иначе подверглись неотвратимому влиянию безжалостного времени, отчего их переплёты слегка или же довольно основательно полиняли: те, которые изначально были чёрными, стали тёмно- или блёкло-серыми, коричневые приобрели разные оттенки рыжего - в зависимости от возраста той или иной книги эти оттенки были либо сравнительно яркими, либо совсем выцветшими, но всё одно уже не тянули на подлинный цвет обложек; а тёмно-зелёные переплёты вылиняли до цвета молодой весенней листвы, покрытой тонким слоем пыли. Хоть Феликс очень ревностно и тщательно оберегал свои книжные сокровища, собственноручно переставляя их с полок и обратно и вытирая с них пыль, а также следил за тем, чтобы весной и летом солнечные лучи даже близко не дотягивались до книжного шкафа, защитить свои любимые книги от воздействия равнодушного и быстротечного времени даже ему, бессмертному вампиру, было не под силу. Напротив двух крайних южных окон и книжного шкафа находилась идеально вписавшаяся в образовавшийся угол правой стороной большая софа с высокой длинной спинкой, обтянутой со всех сторон малахитового цвета бархатом, и с широким и таким же длинным, как идущая параллельно по верху спинка, сиденьем, визуально поделенным на четыре части в виде больших высоких подушек, тоже сшитых из ярко-зелёного бархата и набитых изнутри изрядным количеством птичьего пуха, которые были уложены на объёмистую подкладку, состоящую из бледно-зелёного сатина снаружи и тех же птичьих перьев изнутри и покрывающую собой деревянное основание софы, держащееся на четырёх невысоких резных ножках. В разных углах софы стояли, прислонённые к основанию спинки, маленькие подушки из блестящего шёлка изумрудного цвета, которые, судя по их солидной пухлости, тоже не жалея набили птичьим пухом. Прямо перед софой располагался небольшой изысканного вида столик, гораздо меньше и ниже письменного, но тоже из чёрного дерева и на тонких изящно изогнутых ножках, с такой же блестящей лакированной столешницей, но только круглой формы. Впрочем, было очевидно, что служил этот маленький столик для совершенно других целей, нежели тот, что стоял у окна: если за письменным столом Феликс занимался чтением книг, написанием писем или же изложением на бумаге своих наблюдений и собственных мыслей по поводу этих самых наблюдений, то, видимо, когда у хозяина замка бывали гости, именно на этом, маленьком, столике размещались чайник с заваренным чаем, чашки с блюдцами и ложечками, хрустальные или фарфоровые вазочки с вареньями и прочими сладостями, может быть, даже открытая бутылка вина, блюда с лёгкими закусками и всё прочее, что было необходимо для дружеского чаепития и угощения. Правда, сейчас на этом столике не было ничего, кроме серебряного канделябра с незажжёнными свечами в подсвечниках - брата-близнеца того, который стоял на письменном столе. Оказавшись наконец-то в родной обстановке, в окружении знакомых вещей, звуков и запахов, Феликс пусть даже спустя какое-то время, в течение которого он отходил от первой волны усталости после долгого пути, но всё же смог почувствовать себя дома и облегчённо расслабился, ощущая уставшим телом надёжную и заботливую опору любимого кресла, затылком - мягкую кожаную обивку спинки, а сердцем - бесконечный и долгожданный покой, который он так долго искал, но никак не мог найти в своих дальних странствиях. Видимо, правду говорят, что от добра добра не ищут: здесь, дома, всегда тихо, спокойно и вполне уютно, даже неизменное одиночество в родном замке не тяготит так сильно, как вынужденные и оттого совершенно бессмысленные разговоры с жителями разных стран, которые Феликсу поневоле приходилось вести время от времени в течение своих путешествий - и чего ради было уезжать за тридевять земель? Ни одна из чужих стран ничем его особо не удивила и не вызвала желания остаться если не на совсем, то хотя бы на более или менее долгое время; ни с одним народом или племенем, встреченным за пределами Италии и Тосканы, он не сроднился и не нашёл общих точек соприкосновения ни в чём ( впрочем, Феликс понимал, что дело тут не в людях, а в нём самом - слишком много веков он прожил на этом свете, слишком много всего узнал и повидал, так что удивить или заинтересовать его хоть чем-то было почти невозможно, а любые попытки кого-то сделать это терпели вполне ожидаемые провалы, потому что из-за сложного характера Феликса очень мало кому удавалось сойтись с ним достаточно близко ). Сейчас Феликс уже почти жалел о том, что шесть месяцев назад предпринял это, по сути, ненужное путешествие в Индонезию - ничего кардинально нового оно в его жизнь не принесло, и Феликс просто бесцельно прошатался целых полгода в чужой земле, которую он потом про себя окрестил адской, потому что по неудачному стечению обстоятельств он приехал туда как раз в то время года, когда днём там почти всё время светило солнце, от которого можно было укрыться лишь в темноте подступающей ночи или в пасмурных сумерках перед довольно частыми, но кратковременными дождями, и Феликсу приходилось почти постоянно носить там днём непроницаемый чёрный плащ с капюшоном, защищающий его ледяную кожу на лице и теле от ожогов, которые могли нанести при соприкосновении с ней солнечные лучи; а поскольку климат в Индонезии достаточно жаркий и вдобавок влажный, то все местные смотрели на кутавшегося в плащ Феликса кто с неподдельным изумлением, а кто и как на чокнутого, потому что не могли знать истинного назначения этого предмета одежды у вампиров. И только здесь, в своём замке в Тоскане, Феликс наконец-то мог быть самим собой, ни перед кем не скрывая физических и прочих особенностей своей подлинной сущности - главным образом потому, что здесь их скрывать было попросту не перед кем, - и нормально отдохнуть как от долгого пребывания на чужбине, где постоянные осторожность и маскировка были неизменными составляющими его натуры и отнимали неимоверно много моральных сил, так и от дальней дороги. Здесь он - настоящий хозяин, которому не надо ни перед кем притворяться, поминутно опасаясь каким-нибудь неосторожным словом или действием как-то выдать себя или навести окружающих его людей на ненужные мысли, и который может здесь делать всё, что захочет. Абсолютно всё, не считаясь ни с кем и ни с чем, потому что это место - его дом - служит лишь его желаниям, его потребностям и его удобству. " А я, пожалуй, так и сделаю, - не открывая глаз, неожиданно подумал Феликс, к собственному удивлению, сильно воодушевившись от последней мысли, и уголки его губ медленно поползли вверх, изгибаясь в довольной и почти озорной улыбке, больше свойственной проказливому мальчишке-шкоднику, которого в кто-то веки оставили дома одного, дав тем самым возможность привести в исполнение самые смелые и невероятные его затеи, но никак не многовековому вампиру. Хоть постоянное спокойствие и невозмутимость всегда были неотъемлемыми частями самой натуры Феликса, но сейчас, видимо, сказался стресс последних полугода, в течение которых он был вынужден непрерывно носить эту маску хладнокровия и вежливого равнодушия, не позволяя себе никаких лишних эмоций, потому теперь и возникло это спонтанное желание как-то встряхнуться, совершить что-нибудь эдакое, что в корне выбивается из рамок чинности и строгих чуть ли не до аскетизма приличий. - Вот отдохну немного после дороги - и устрою-ка я у себя в замке грандиозный праздник по случаю своего возвращения домой, на котором буду единственным гостем... А что? Имею полное право. Вот только насчёт того, чтобы быть там единственным гостем, я, допустим, немного погорячился - что же это будет тогда за праздник? Гости там всё-таки быть должны... И кого же выбрать в качестве гостей? Звать на свой праздник людей из окрестных горных деревень - это не вариант, - Феликс слегка ухмыльнулся, чувствуя, как от доли чёрного юмора его настроение поднимается ещё выше. - Вряд ли среди них найдутся те, кто за одну-единственную возможность побывать в замке вампира согласятся на перспективу стать в конце вечера ужином для хозяина. Я же не смогу отпустить их обратно после всего того, что они здесь увидят... Звать Дракулу тоже не очень хочется - он, сколько его помню, вечно выглядит чем-то недовольным, а у меня и без его мрачного вида настроение в последнее время портится через раз, так что в этот раз однозначно обойдусь без его общества... Хм-м-м, да даже если и позову Князя на свой праздник, он, скорее всего, не приедет - Трансильвания от Италии находится довольно далеко, а Князь, в отличие от меня, терпеть не может покидать свой замок без особой на то нужды. Хоть мы и друзья, новряд ли моё возвращение в собственный дом из очередного путешествия покажется ему достаточно веской причиной, чтобы пускаться в такой дальний путь. Так, Дракула точно отпадает... Свою так называемую семью из римской провинции я тем более не вижу причин звать на свой праздник - нечего им делать в моём доме, если уж когда-то они навсегда закрыли для меня двери своего. Нянюшку, конечно, очень хотелось бы увидеть, но они же не возьмут её с собой, даже если всё же получат моё приглашение и соизволят приехать сюда. Моя няня всегда была для них всего лишь прислугой, с которой они обращались не лучше, чем с собаками во дворе или со мной - нелюбимым сыном... " Руки Феликса, до этого уже долгое время расслабленно лежащие на подлокотниках кресла, в один миг напряглись и резко сжались в кулаки, причём с такой силой, что побелели костяшки пальцев, а сам вампир, резко и шумно выдохнув, плотно сжались губы, отчего они превратились в тонкую жёсткую полоску, пряча за собой мгновенно удлиннившиеся и заострившиеся резцы, вытянувшиеся чуть ли не по сантиметру вниз с боковых сторон верхней челюсти. Воспоминания о далёком детстве, навеянные мыслями о семье и вставшие на несколько мгновений яркими картинками перед глазами, подняли внутри Феликса волну настоящего гнева, которого он при всём его самоконтроле не смог сдержать, потому что, если у людей прошедшее детство обычно ассоциируется с чем-нибудь приятным - мамины ласковые руки, весёлые игры со сверстниками, рассказанные на ночь кем-то из родителей сказки с интересным, захватывающим сюжетом и счастливым умиротворяющим финалом, - то у Феликса воспоминания о тех днях, когда он был ребёнком, вызывали одни и те же чувства, которые были очень далеки от благостных: обиды от безразличия родителей, от их постоянных упрёков, что он совсем не такой, каким они мечтали бы его видеть; лёгкая зависть к старшему брату, который, в отличие от него, ещё с рождения удостоился этой чести - быть любимым сыном ( впрочем, это чувство у Феликса довольно быстро прошло, когда он немного подрос и начал лучше понимать некоторые вещи, а на смену зависти пришло лишь молчаливое презрение по отношению к смазливому и подлому Максимилиану, который, сотворив какую-нибудь пакость, тут же торопился спрятаться за спины обожавших его родителей, чтобы только не отвечать за свой проступок ); и ощущение полнейшего одиночества, когда ты понимаешь, что никому не нужен и не дорог в этом мире... " А ну-ка хватит! - тут же мысленно осадил себя вампир, почувствовав, что начинает злиться ещё больше, но только уже на самого себя из-за того, что эти воспоминания и обиды , которые, как ему казалось, он уже давно отпустил, всё ещё имеют такое сильное влияние на него и всё ещё способны подрывать его душевное равновесие - вон как смогли разозлить, несмотря на то, что он жутко вымотался за время этого долгого и тяжёлого пути из Индонезии в Тоскану и ничего, кроме сильной усталости и желания наконец-то отдохнуть в родных стенах, поначалу не испытывал. - Столько лет прошло, а ты всё никак успокоиться не можешь, глупец? Забудь уже о них и о том, что было когда-то! У тебя уже давным-давно своя собственная жизнь, в которой отец, мать и брат - это лишь призраки из далёкого прошлого! " Призраки из далёкого прошлого... Каре-зелёные глаза Феликса слегка прищурились, словно вампиру вдруг пришла в голову какая-то неожиданная мысль, а потом жёсткая линия, в которую от злости превратился его рот, сама собой смягчилась, вернув губам Феликса прежний, мужественный и в то же время соблазнительный контур, удлиннившиеся было клыки с боков сами собой втянулись обратно, снова вернув зубам-резцам нормальный размер, как у обычного человека, а ставшее будто каменным от накатившего гнева бледное лицо слегка просветлело. Только что одна из случайных мыслей, мелькнувших в запале злости, нежданно-негаданно помогла Феликсу найти решение проблемы по поводу присутствия гостей на его празднике, который он собирался устроить у себя в замке. Решение оказалось настолько простым, очевидным и не предусматривающим особых трудностей в своём исполнении, что Феликс мгновенно позабыл и про свою злость, и про причины, вызвавшие её, и лишь удивился тому, что не подумал об этом сразу в момент самой идеи о празднике. Людей он на свой праздник пригласить не может, потому что со стороны вампира это глупо и рискованно - добровольно пускать простых смертных в свою обитель, где они могут увидеть и услышать очень много такого, что вообще не предназначается для их глаз и ушей; да и сулит это в дальнейшем очень неприятные хлопоты - избавляться от гостей-свидетелей, чтобы они не смогли рассказать ничего лишнего за стенами замка, а Феликсу очень не хотелось заканчивать свой праздничный вечер по случаю возвращения домой кровавой бойней в этом самом доме. Да и не рассматривал он, если уж быть честным, всерьёз мысль о том, чтобы приглашать людей в свой замок. Пригласить других вампиров - это тоже довольно хлопотно и к тому же сопряжено с одним не очень приятным обязательством: чтобы проявить безукоризненную вежливость, свойственную во всём всем представителям рода бессмертных, Феликсу придётся разослать приглашения на свой праздник абсолютно всем знакомым вампирам и вампиршам, а среди них были как те, встрече с кем Феликс был бы очень рад, так и те, с кем он предпочёл бы больше никогда не видеться, так что этот вариант он тоже сразу же отмёл. А вот призраки... Пригласить на свой праздник призраков - это, пожалуй, одно из самых правильных и беспроигрышных решений, которое он сейчас может принять, если не хочет забыть о мысли устроить это торжество. Призраки - это уже не совсем люди и в то же время не вампиры, хотя, если вдуматься, с бессмертными у них всё же есть кое-что общее - вечность, которую не знаешь, на что потратить. Чем больше Феликс обдумывал эту мысль, тем больше она ему нравилась. Естественно, приглашать к себе абсолютно всех призраков он не собирался - ему это было не нужно, да и сил у него на это попросту не хватило бы, - но среди обитателей потустороннего мира было огромное количество близких друзей и просто знакомых Феликса, с которыми судьба свела его в разное время в разных уголках мира и которые тоже в разное время покинули этот мир. Смерть каждого из его друзей всегда тяжело ранила Феликса, когда он узнавал об их участи, причём для него не имело никакого значения, погиб человек по нелепой трагической случайности или в бою, или же его казнили по чьёму-то лживому доносу и приказу правителя, или же он умер просто от старости, в тёплой постели и в окружении своих родных и близких. Все эти подробности не играли для самого Феликса никакой роли, потому что в эти моменты, когда он узнавал об ещё одной смерти кого-то из близких или просто знакомых ему людей, в груди, где-то рядом с неподвижным сердцем, поселялись щемящее и мучительное чувство боли и невосполнимой утраты, словно от его души только что безжалостно отщипнули крошечную, но драгоценную для него частичку, оставив на этом месте лишь открытую кровоточащую ранку и ощущение пустоты. Лишь эта острая боль от потери и напоминала Феликсу о том, что это местечко в его душе когда-то занимало тёплое дружеское чувство к какому-то человеку, которого уже нет, и проклятое одиночество, по жуткой прихоти судьбы ставшее неизменным спутником Феликса в его вечной жизни, в такие минуты начинало терзать вампира куда сильнее, чем обычно, словно вырвавшийся из клетки зверь, а поникшую голову мгновенно заполняли тяжкие думы о том, что ещё один его друг по своей или чужой воле отправился в мир иной, в то время как ему самому, носящему на себе печать бессмертия от рождения, суждено и дальше влачить своё безрадостное существование, находя и теряя близких людей и не имея возможности остановить эту круговерть из вновь и вновь повторяющихся потерь. Сколько раз Феликс зарекался заводить друзей среди обычных людей, понимая, что человеческая жизнь безумно короткая и что оборвать её, помимо естественной смерти, может всё что угодно; сколько раз он давал себе слово ни к кому не привязываться и никому не открывать свою душу... Но каждый раз это слово нарушал, желая хотя бы ненадолго разбавить своё вечное одиночество новыми знакомствами, которые в будущем оборачивались для него новыми потерями. Скольких его друзей уже забрала ненасытная старуха-смерть... Феликс поспешно встряхнулся, отгоняя от себя безрадостные мысли, готовые снова погрузить его в море боли и тихого отчаяния от невозможности что-либо изменить. Нет, он не позволит воспоминаниям о прошлом снова всё испортить и наполнить его и без того измученную душу чернотой минувшего горя. Не в этот раз. Друзей он действительно потерял немало за прошедшие столетия, но теперь у него есть возможность увидеться с ними, причём со всеми сразу. Феликс, как и любой урождённый вампир, обладал не только бессмертием, но и множеством магических способностей, среди которых был дар вызывать души умерших людей и общаться с ними. Именно таким способом он и собирался пригласить призраков своих давно ушедших друзей на праздник в замок - просто вызвать их всех сюда, воспользовавшись своей способностью связываться с миром мёртвых. Вызвать их всех сюда... Окончательно сосредоточившись на планировании грядущего события, Феликс сразу же почувствовал, как всколыхнувшиеся было в его душе неприятные ощущения, вызванные тяжёлыми воспоминаниями - застарелая боль, давние обиды, горечь от многочисленных утрат - стремительно оставляют его, уступая место деловитости и даже некоторому нетерпению, побуждающему поскорее взяться за дело. Выпрямившись в кресле и отбросив на время усталость, Феликс подвинулся ближе к письменному столу и, взяв один из свитков пергамента, развернул его и тщательно разгладил. В следующее мгновение в правой руке вампира появилось чёрное перо, остриё которого окунулось в чрево чернильницы, и на чуть желтоватой белизне пергамента стали одна за другой проявляться тонкие чёрные линии и завитушки, постепенно складывавшиеся в множество имён, написанных на итальянском языке. Феликс записывал имена всех своих друзей, с кем он когда-либо был знаком и кто уже давно или же не так уж давно покинул этот мир, стараясь никого не забыть и при этом заносить в свой список лишь тех, встрече с кем он действительно был бы рад. Количество имён в его импровизированном списке уже стало приближаться к пяти тысячам, половина из которых уже перешла на второй развёрнутый свиток пергамента, когда Феликс наконец отложил перо и взял свои записи в руки, чтобы ещё раз пробежаться по ним глазами и убедиться, что он действительно никого не забыл и машинально не вписал никого лишнего. За окнами тем временем наступил самый настоящий поздний вечер, и возвышающиеся на небольшом отдалении от замка горы почти полностью слились своими вершинами с небом, густая синева которого сменилась почти полной чернотой подкрадывающейся ночи. Убедившись, что со списком гостей для его предполагаемого праздника всё в порядке, Феликс отложил исписанные свитки пергамента в сторону и, глубоко вздохнув, уже было хотел подняться из кресла, чтобы пойти помыться и переодеться с дороги, а потом заняться дальнейшими приготовлениями. Но в это самое мгновение до его обоняния на вдохе донеслось присутствие какого-то странного запаха, который в одну секунду смёл с Феликса всё спокойствие и относительную безмятежность, которые мужчина испытал по возвращении домой, и одновременно, безо всякого перехода, заставил тело вампира мгновенно оцепенеть, застыть на месте, словно статуя, моментально разбудив и обострив все его скрытые инстинкты хищника: все мышцы за долю мгновения напряглись, готовые в любой момент дать отпор скрытой опасности или притаившемуся неприятелю; слух, зрение и обоняние, которые Феликс обычно притуплял, насколько это было возможно,заработали в полную силу, выхватывая из окружающей действительности малейшие визуальные изменения, самые тихие посторонние звуки и все примеси запахов в воздухе, как ярко выраженные - запахи дерева, камня, книг, пергамента, ароматы цветов и гранатов из сада, - так и едва уловимые - пыли, мелких грызунов, притаившихся где-то во дворе и погребном помещении, запах сена, который еле доносился сюда, в комнаты, из конюшни и который Феликс в эту минуту всё равно смог учуять, нагретой солнцем за день травы и...тот самый аромат, который он совсем недавно почувствовал и который теперь снова бичом ударил по его обострившемуся обонянию. Чуть прищурив глаза и поглубже вдохнув, Феликс попытался понять, что это вообще за запах, мысленно сравнивая его с сотнями других ароматов, за прошедшие века воспринятых его обонятельными рецепторами и осевших в памяти. Запах не был неприятным - яркий и в то же время лёгкий, напоминающий не то цветочный, не то фруктовый, но при этом куда более выраженный, чем аромат любого цветка или фрукта, и чуть сладковатый; но именно то, что он был незнакомым, непривычным здесь, в стенах этого замка, и заставило внутренние вампирские рефлексы Феликса воспринимать его как ещё не обозначившуюся угрозу. Посторонний аромат явно доносился из сада, и Феликс, неимоверным усилием заставив свои инстинкты внутреннего зверя, побуждающие его сейчас затаиться, отступить на второй план ( все, кроме обоняния ), быстро и бесшумно поднялся из кресла, прошёл к двери, попутно прихватив свой лежавший на скамейке плащ, и, распахнув дверь, вышел во двор. Масляные фонари так и продолжали гореть, освещая лестницу, и вампир, спускаясь вниз, почувствовал, что незнакомый аромат во дворе ощущался куда насыщеннее, чем в комнате, словно совсем недавно здесь и было его средоточие, тот самый источник, от которого этот запах исходил. Феликс торопливо спустился по ступенькам и, остановившись у подножия лестницы, замер, как вкопанный - входная дверь, которую он сам не так давно запер, когда зашёл во двор своего замка с улицы, была распахнута наполовину, словно кто-то только что выбежал отсюда. Улёгшееся было чувство тревоги и опасности снова всколыхнулось от этого более чем странного факта, и десятки беспокойных мыслей замельтешили в голове Феликса, словно вспугнутая сильным порывом ветра стая мотыльков. Кто смог пробраться к нему в замок, который в принципе защищён от любого постороннего вторжения сильными чарами вампирской магии, благодаря чему живущие в горных деревнях люди до сих пор даже не подозревают о его существовании? Человек сюда зайти точно не смог бы. Значит, это был не человек, а некто одной с ним природы - другой вампир, который смог пройти через наложенную на замок магию или попросту разрушить её. Феликс постарался очистить своё сознание от тревоги, что оказалось в этот момент даже сложнее, чем совладать с инстинктами внутреннего хищника, которые неудержимо рвались наружу, и, вытянув перед собой правую руку раскрытой ладонью вперёд, все свои ментальные усилия направил на то, чтобы ощутить хотя бы минимальную долю тех чар, которые он сам когда-то наложил на это место и строение, которое было здесь воздвигнуто, почти уверенный, что не почувствует ничего или всего лишь жалкие останки разбитого магического барьера, многие столетия тому назад возведённого им от нежеланных гостей. Но, к немалому изумлению Феликса, в следующее мгновение, когда он только более или менее настроил своё внутреннее " шестое чувство " и дал ему свободу, скидывая с него оковы самоконтроля, собственная магия мощной энергетической волной ударила ему в ладонь, совершенно целая и не тронутая ничьим чужим вмешательством, довольно ощутимо, но совсем не болезненно покалывая кожу и отчаянно стремясь к тому, кто её когда-то создал и подпитывал всё это время. Окончательно сбитый с толку, Феликс поспешно опустил руку, после чего почти осязаемые волны магии медленно и неохотно отхлынули назад, снова растекаясь по всем комнатам и закоулкам замка, и снова бросил взгляд на распахнутую дверь, лихорадочно соображая. Получается, что здесь только что побывал вовсе не вампир, потому что ни одному бессмертному не удалось бы обойти мощные магические чары, которым Феликса когда-то обучил сам Тёмный Князь Дракула, никак не повредив их при этом и ничем не выдав своего присутствия. Об этом же говорил и тот факт, что Феликс по прибытии в свой замок, когда только-только ступил на порог, не почувствовал здесь ничьей чужой энергетики, хотя, если бы здесь действительно был кто-то посторонний - другой вампир или смертный, - он бы сразу же это понял, как бы надёжно тот ни спрятался, поскольку собственная магия Феликса, живущая в стенах и каждом уголке этого замка, моментально выдала бы своему создателю и хозяину местонахождение чужака. Но Феликс тогда даже близко ничего такого не ощутил, и это наталкивало на ещё более странный вывод: этот некто появился здесь всего минуту назад, а то и раньше, причём как будто бы из ниоткуда, если магия никак не отреагировала на постороннее проникновение в замок, порученный её защите, а потом поспешил поскорее уйти отсюда, словно испугавшись чего-то. Теперь-то Феликс понимал, что тот незнакомый аромат, который он учуял ещё из комнаты и из-за закрытой двери, принадлежит его незваному гостю и гость этот вовсе не вампир - запах был слишком живым и нёс в себе нотки тёплого дыхания человека и...живой горячей крови, бегущей по его венам. В его замок смог каким-то образом попасть смертный человек? Немыслимо... Накинув на плечи плащ, Феликс подошёл к открытой двери и вышел на крыльцо, всмотрелся в почти совсем тёмное небо, пытаясь уловить тот самый запах. Аромат присутствовал и здесь - его не могло перебить даже кричащее благоухание цветов и фруктов из сада - и вёл от входной двери и крыльца замка дальше, вниз по ступеням, через лужайку, куда-то в горы. Спустившись с крыльца, Феликс зашагал по зелёной траве, следуя за тонким шлейфом аромата и напрягая своё и без того включённое на полное обоняние, чтобы не потерять его след. Демон, до этого жадно пивший воду из протекающего через лужайку перед замком горного ручья, увидел направляющегося куда-то хозяина и, мгновенно позабыв о собственной жажде и ещё не прошедшей усталости, с негромким ржанием лёгким галопом приблизился к нему и неподвижно застыл, словно необъятных размеров статуэтка, являя всем своим видом готовность доставить хозяина на собственной спине туда, куда он скажет. - Нет нужды, друг, - тихо сказал Феликс и, прочитав в устремлённом на него взгляде животного безграничную любовь и непоколебимую преданность, протянул руку и ласково погладил своего коня по густой шелковистой гриве цвета ночи. - Я недалеко и ненадолго. Скоро вернусь. Ты пока отдыхай, а я как только приду, отведу тебя в твоё стойло, чтобы ты смог выспаться, идёт? Отдыхай, мой хороший. Демон, приблизив свою морду почти вплотную к лицу Феликса, так что волоски на его носу слегка защекотали кожу вампира, овеял его щёку своим тёплым пофыркивающим дыханием, а потом повернулся и снова неторопливо поскакал по направлению к ручью, оглашая безмолвие уходящего вечера позвякиванием своих подков. Феликс тем временем пересёк луг и, взобравшись едва уловимым прыжком на горную дорогу, идущую отсюда вверх и петляющую между лесами, состоящими из каменных дубов, вязов и стройных зелёных кипарисов, и альпийскими лугами, время от времени перемежавшимися с этими лесами, начал взбираться по ней, стараясь двигаться хоть и быстро, но как можно бесшумнее и осторожнее - с каждым шагом по этой дороге загадочный аромат ощущался всё явственнее, говоря о том, что недавний посетитель его замка где-то совсем рядом, и Феликсу, в котором сейчас с равным успехом боролись тревога и любопытство, совсем не хотелось раньше времени спугнуть его. Шаги вампира были совершенно неслышными, под его ногами не хрустнула ни одна сухая ветка, не скатился ни один камешек. Сейчас он двигался, как настоящий хищник в обличье человека - быстро, неуловимыми для человеческого глаза движениями, бесшумно, будто его ноги и вовсе не касались земли, и в то же время невероятно грациозно, словно вышедший на охоту тигр, готовый вот-вот атаковать выследенную им жертву. И, преодолев таким образом где-то десяток метров по идущей вверх горной дороге, Феликс наконец-то увидел того, за чьим запахом следовал всё это время. Точнее, не того, а ту: на расстоянии шагов в двадцать от него самого обострившееся ещё больше в темноте зоркое зрение вампира выхватило из почти полностью сгустившегося мрака подступившей ночи чёткие очертания тонкой девичьей фигурки, торопливо идущей вперёд и поминутно оступающейся и спотыкающейся, видимо, из-за того, что она почти ничего не видела в темноте. В этот же момент до чуткого слуха Феликса донёсся лёгкий звук её поспешных шагов, постоянно сбивающийся с ритма и прерывающийся либо хрустом ветки, попавшей ей под ноги, либо звуком неловкого движения, когда в темноте она не видела, куда ступить, и потому оскальзывалась. Замедлив шаги, а потом и вовсе остановившись, Феликс, уже не скрывая своего удивления, внимательнее осмотрел со спины стремительно удаляющуюся от него незнакомку. Не то чтобы никогда раньше он не видел здесь людей - нет, бывало, что в окрестности, находившиеся поблизости от замка Феликса, забредали девушки из горных деревень, увлёкшиеся собирательством ягод или хвороста для растопки; но сам замок ни одна из них не видела, потому что не могла увидеть в принципе, и уж тем более беспрепятственно не проникала туда непонятно как и зачем, чтобы через пару минут убежать оттуда в огромной спешке. Да и не была эта девушка похожа на жительницу одной из деревень, располагавшихся здесь, в горах Тосканы. Если не все, то большинство девушек из этих селений с самого детства приспосабливались к местности, в которой проживали, и по горным дорогам и прилегающим к ним лесам передвигались с непринуждённостью и ловкостью косулей; а эта непонятным образом оказавшаяся здесь особа явно в горы попала в первый раз, потому что сейчас постоянно запиналась, цепляясь ногами чуть ли не за каждый камень, и её неуверенность в походке, граничащая с полной неуклюжестью, была очень далека от ловкости горной козочки. Но куда больше неловкости в походке, совсем несвойственной жительницам гор, Феликса удивила странная одежда девушки - хоть он и объехал почти весь мир и за время своих путешествий насмотрелся на многие немыслимые странности в нарядах у разных племён и народов, такого он ещё не видел. Хоть девушку он сейчас мог видеть только со спины, Феликс, даже находясь на приличном от неё расстоянии, смог чётко разглядеть, что одета она была в чёрные брючки, подобные которым на его памяти носили только мужчины ( за исключением жён и дочерей разбойников и пиратов ), но которые на ней смотрелись просто восхитительно, плотно и довольно соблазнительно облегая её длинные стройные ноги и точёные формы бёдер; и в странного кроя кофточку из красного шёлка с короткими, чуть ниже плеч рукавами, которая тоже льнула к её телу, словно вторая кожа, повторяя все изящные изгибы совершенной фигурки. Кожа девушки на обнажённых руках и шее была сливочно-белой и, казалось, чуть светилась в опустившейся на горы темноте, а через правое плечо на грудь спадала густая коса, в которую были заплетены её тёмные волосы. В том, что аромат, так встревоживший вампира, исходил именно от этой самой незнакомки, теперь можно было не сомневаться - воздух вокруг был словно напоён им, и Феликс поймал себя на том, что всё это время, что он, остановившись, наблюдал за явно торопившейся поскорее уйти отсюда девушкой, он глубоко, всей грудью вдыхал этот запах, исходивший от её кожи и волос. На мгновение в горле, которое уже довольно давно не смачивала горячая горько-солёная влага, ощутимо запершило от аромата девушки, а в голове начал медленно и будто бы с осторожной опаской, словно проверяя, насколько сам вампир готов к этому, расползаться кроваво-красный туман, который всегда в самый разгар охоты полностью укутывал собой рассудок Феликса - единственное, что, кроме внешнего облика, роднило его с людьми - и давал возможность внутреннему зверю управлять его телом и действиями. Но в этот раз Феликс, вовремя опомнившись и поняв, к чему всё идёт, сглотнул, призывая на помощь весь свой самоконтроль и усилием воли освобождаясь от зарождающейся жажды, и решительно мотнул головой, рассеивая красный туман перед глазами, уже было заволокший его зрение, снова возвращая себе власть над собственным рассудком и загоняя уже было обрадовавшегося зверя обратно, в самые тёмные глубины своей души, откуда чудовище по своему желанию никогда не сможет вырваться, как бы ни было сильно это желание. Нет, он совсем не хотел, чтобы эта девушка, кем бы она ни была и каким бы образом ни попала в его замок, стала одной из его жертв, всего лишь способом накормить человеческой кровью его внутреннего хищника, с которым Феликс с рождения делил своё тело и разум. Нет, он не хотел её убивать. Чуть было не вырвавшийся на свободу зверь хотел, но не сам Феликс. Сам он просто хотел... А чего он, собственно, хотел? Поговорить с ней? Просто узнать, кто она и как сюда попала? Спросить, как она смогла незамеченной пробраться в логово вампира и зачем ей это вообще было нужно? Пока Феликс пребывал в раздумьях, мысленно взвешивая все " за " и " против " и пытаясь скоординировать свои последующие действия, девушка успела уйти вперёд на достаточно приличное расстояние - теперь их разделяло не меньше шестидесяти шагов, - но вампира это не особо беспокоило - он знал, что в любой момент сможет без труда нагнать её и мгновенно очутиться прямо у неё за спиной. Потом Феликс понял, что слишком уж был сосредоточен на присутствии таинственной красавицы и обдумывании собственных действий относительно неё, потому и пропустил тот решающий миг, когда должен был уловить своим вампирским чутьём появление и энергетику ещё одного постороннего существа на этой горной дороге; а когда внутренние инстинкты, мгновенно и резко распознав опасность, которая грозила даже и не самому Феликсу, сработали все разом, давая ему знать, что вот-вот случится что-то неладное, было уже поздно. Мужчина не отрывал свой взгляд от силуэта идущей вдалеке девушки, потому всё остальное, что, подчиняясь натуре хищника, должен был непрерывно держать в поле своего зрения просто на всякий случай, подмечал лишь машинально и обрывками, и из-за этого огромную чёрную тень, метнувшуюся вниз с высокого уступа горы, заросшего пихтами и куманикой, мимо которого в этот момент проходила преследуемая Феликсом незнакомка, сам вампир заметил лишь в самую последнюю секунду, а потом неожиданно даже для самого себя замер, когда апенинский волк, в которого при приближении к земле преобразовалась эта упущенная им в неподходящий момент из виду тень и которых Феликс не раз видел здесь, в горах, с негромким, но несущим явную угрозу рыком прыгнул на ничего не подозревающую девушку, которая очень некстати остановилась прямо под этим самым уступом, в очередной раз запнувшись о какую-то ветку, и повалил её на землю, с силой ударив мощными передними лапами в хрупкие плечи. Крик ужаса, вырвавшийся из груди девушки, словно пронзил оцепеневшего Феликса разрядом тока и толкнул вперёд, и мужчина, в мгновение ока переместившись к бесформенной куче, вершину которой венчал разъярённый хищник, схватил волка за холку, с силой вонзившись пальцами в густую жёсткую шерсть, и резким движением сдёрнул его с тела девушки, которую тот прижимал своим немалым весом к земле, яростно скаля клыки и готовясь впиться ими ей в горло. Феликс лишь успел увидеть большие тёмно-карие глаза, расширившиеся от ужаса до почти невероятных размеров, а потом ему снова пришлось переключить всё своё внимание на волка, которого он по-прежнему держал за участок шерстистой шкуры на загривке, потому что зверь неистово забился в его руках, пытаясь вырваться и не сводя остекленевшего взгляда угольно-чёрных глаз со своей несостоявшейся добычи, которую так бесцеремонно вырвали из его лап. Слегка нахмурившись, Феликс с недоумением взглянул на рвущееся из его рук животное. Сами по себе любые звери-хищники не были опасны для Феликса, поскольку их клыки и когти не смогли бы причинить ему никакого вреда, но сейчас вампира привело в замешательство совсем другое: обычно даже самые дикие хищники среди животных, столкнувшись с ним и почувствовав на каком-то инстинктивном уровне тёмную ауру его собственного внутреннего зверя, который в разы превосходил любого из них как навыками охотника, так и интеллектом, мгновенно становились спокойными и чуть ли не ручными, безоговорочно признавая его превосходство над собой. Но именно сейчас этот волк будто чем дальше, тем больше приходил в бешенство, неистово пытаясь высвободиться из рук вампира и словно бы даже не ощущая, кто именно его удерживает. Тем временем более или менее оправившаяся от испуга или, наоборот, подстёгиваемая усилившимся страхом от появления незнакомца девушка торопливо поднялась на ноги и, даже не взглянув на своего спасителя, бросилась бежать вперёд по дороге, видимо, охваченная лишь одним желанием - как можно быстрее очутиться как можно дальше отсюда. Первым порывом Феликса было последовать за ней, но утробное рычание удерживаемого им волка быстро отрезвило его и дало понять, что, если он сейчас выпустит зверя из рук, тот снова кинется следом за той, кого только что спасли от него. - Тихо! - Феликс другой рукой перехватил передние лапы зверя, рассчитывая, что так ему будет сподручнее хотя бы физически усмирить разбушевавшегося хищника, но огромный волк, издав оглушительный полурык-полулай, сделал то, на что в жизни бы не решилось ни одно животное до него - яростно вцепился оскаленными зубами в правую руку мужчины. Смертоносные для человека клыки лишь скользнули по бледной коже на запястье вампира, не оставив даже царапины, и волк, оторвав изрядный кусок дорогой тёмно-фиолетовой ткани от рукава на рубахе Феликса, взбешённо оттолкнулся задними лапами от земли, ударив затылком Феликса в грудь. - Да что с тобой?! На мгновение у Феликса мелькнула мысль, несомненно, продиктованная инстинктами его звериного " я ", разозлённого поведением хищника, свернуть озверевшему волку шею, потому что как-то иначе успокоить его просто не представлялось возможным, но тут его правой руки, которой он держал животное за передние лапы, коснулось что-то невесомое и в то же время холодное, как лёд. А ещё очень знакомое, хоть и успевшее изрядно подзабыться. Выпустив передние лапы зверя и продолжая удерживать его за холку, Феликс медленно провёл раскрытой ладонью правой руки над головой беснующегося волка, снова настроив своё сознание на восприятие всего того, что находится за границей вещественных проявлений этого мира. Чёрная магия, чужая и холодная, словно резкий порыв арктического ветра, ударила в его ладонь и сплошной глубокой чернотой, от которой веяло такой злобой, ненавистью и могилой, что даже вампиру становилось не по себе, предстала в сознании Феликса, давая воочию увидеть свою суть. ЭТА магия, в отличие от его собственной, не тянулась к нему как к источнику своего рождения и своих сил, а наоборот - стремилась оттолкнуть, убрать со своего пути, чтобы ничто и никто не мешал ей делать то, для чего она и была создана. Поморщившись от внутреннего отвращения, Феликс выставил раскрытую ладонь ещё немного вперёд, пытаясь по структуре магии, увидеть и почувствовать которую могли лишь вампиры, понять, что это за заклинание, которое кто-то наложил на несчастного волка. Теперь-то, когда Феликс задействовал своё " шестое чувство ", его зрение, и без того острое, тоже само собой настроилось на обнаружение чёрной магии в окружающем пространстве, и вампир смог увидеть тёмную дымку, которая время от времени мерцая в разных местах огненными всполохами, похожими на миниатюрные вспышки молнии в самый разгар сильной грозы, окутывала собой всё тело волка, струясь тёмно-серыми колышащимися контурами над его шерстью. Через несколько секунд Феликс смог определить, какое конкретно заклинание заставляло зверя так вести себя, и почувствовал, как внутри него самого начинает медленно, но верно закипать гнев. Недаром эта магия показалась ему смутно знакомой, когда он только-только ощутил её - об этом заклинании Феликсу когда-то рассказывал Тёмный Князь Дракула, причём было это ещё во времена его обучения в замке Бран, и тогда же сам Феликс под руководством Князя пробовал использовать это заклинание на крысах, которые в изобилии водились в подземных помещениях замка, чтобы получше изучить его структуру и запомнить, какое количество магии требуется для его создания. Но потом Феликс никогда больше это заклятие не использовал, потому и не смог сразу понять, что это такое. Это было заклинание подчинения, являющееся одним из самых опасных и плохо контролируемых даже в чёрной магии; тот, на кого накладывали это заклинание - неважно, человек это или животное, - делал лишь то, что приказывал ему хозяин - тот, кто взял в своё полное распоряжение его волю и разум посредством данной магии - и готов был идти буквально напролом для достижения диктуемой ему цели, искренне веря, что важнее этого ничего не может быть. На мгновение в памяти Феликса всплыли воспоминания из далёкого прошлого, как околдованные этим заклинанием крысы легко и безбоязненно прыгали через трепещущее пламя расставленных на столе свечей, наперегонки катили серебряные кольца по поверхности того же стола, причём каждая из них старалась своё докатить до края первой, будучи уверенной, что это сейчас самое важное за всю её коротенькую жизнь; кружились вокруг своей оси, встав в ряд и держась одной из передних лапок за собственный хвост, словно исполняя какой-то своеобразный коллективный танец. Но то были лишь вполне себе невинные забавы из разряда " совместить приятное с полезным ", и потом все эти зверьки, освобождённые от воздействия магии, снова разбегались по тёмным углам подвалов и казематов, абсолютно целые, живые и невредимые, никому не нанёсшие никакого вреда. А этого волка явно подвергли заклинанию подчинения с одной-единственной и теперь вполне понятной целью - убить ту незнакомую девушку. Ведь зверь набросился именно на неё, а не на Феликса, хотя в таком состоянии его не остановил бы ни страх перед внутренним хищником вампира, ни инстинкт самосохранения... Но кому это понадобилось? Зачем? Впрочем, сейчас у Феликса не было времени раздумывать над этими вопросами. Девушка пока была в относительной безопасности, и теперь нужно было освободить бедного зверя из-под чужого контроля. Мускулистое тело волка, покрытое серой шерстью, продолжало судорожно биться в стальной хватке Феликса, но теперь вампир видел, что в чёрных глазах животного застыло настоящее страдание, и знал, ЧТО было этому причиной. - Тихо, - уже спокойно произнёс Феликс и свободной рукой огладил волка по вздрагивающей спине, на что тот снова громко взрыкнул, опять норовя вцепиться зубами в его руку, но вампир уже и не думал на него злиться - бедолага не виноват, им просто управляет чужая воля. - Всё будет хорошо. Я помогу тебе. В следующую минуту каре-зелёные радужки глаз Феликса, словно подёрнувшись изнутри пеленой, стали абсолютно белыми и как будто незрячими, и лишь пронзительно-чёрные точки посередине, уходящие в глубину глазных яблок, говорили о том, что и сейчас видит вампир прекрасно. Чужая магия никак не хотела даваться в руки, сопротивлялась изо всех сил чужому вторжению, но Феликсу всё же удалось ухватиться всеми пятью пальцами за край тёмно-серой подрагивающей дымки, которая пыталась ускользнуть от его прикосновений, вплотную прилегая к шкуре животного и почти сливаясь с ней, отчего волк захлёбывался уже не рычанием, а пронзительным воем, вызванным сильной болью. Вампир, не сводя мертвенно-белого взгляда с тёмного кокона, огненные вспышки на поверхности и в глубине которого стали ещё ярче и чаще, словно чёрная магия, почувствовав приближающуюся опасность, подобно живому существу запаниковала в напрасных попытках защититься, потянул край невесомого, как сам мрак, лоскута тёмного тумана в сторону, пытаясь силой отделить его от содрогающегося волчьего тела. Заклинание противились, из последних сил цепляясь за ауру зверя, словно щупальцами, обжигало могильным холодом пальцы и ладонь вампира, но Феликс направил немалую часть своих собственных магических сил на то, чтобы подавить часть чужой воли и силы, вложенной в этот сгусток магии, и та наконец сдалась, отцепившись от тела волка и безвольно повиснув в руке мужчины призрачной тёмной вуалью. Феликс поспешно отшвырнул в сторону дышащую холодом спираль тёмного заклинания, и та, освободившись из его рук, немедленно зависла в воздухе в нескольких метрах над землёй, подтянув оба края и за долю секунды свившись в один чёрный комок, изменчивый и полный непрерывного внутреннего движения, готовый отправиться на поиски любого другого живого существа, чьей волей можно было бы завладеть. Но стремлениям этого заклинания, освободившегося от воли своего создателя, не суждено было сбыться - через мгновение с кончиков пальцев правой руки Феликса сорвался мощный магический удар, тоже похожий на вспышку молнии, только куда больше, сильнее и вспыхнувшую синевато-белым светом, и, метнувшись к тёмному куполу, который уже медленно поплыл в сторону леса, вонзился в самую его середину, заставив его вспыхнуть красно-оранжевым заревом, а потом рассыпаться сносом огненных искр. Какое-то время воздух на этом месте ещё едва ощутимо вибрировал и подрагивал, а потом всё окончательно стихло, будто ничего и не было. Феликс поспешно опустился на одно колено и склонился над тихо скулившим волком, который в ту секунду, когда вампир освободил его от заклинания, рухнул на землю, не в силах стоять на разом ослабевших лапах, и всё это время лежал неподвижно. Зверя всего била крупная дрожь, и, когда Феликс осторожно прикоснулся к его шерсти, он лишь коротко взвизгнул, будучи не в состоянии даже поднять голову. - Ничего, друг, - тихо сказал мужчина, легонько поглаживая волка между ушами. - Всё пройдёт. Сейчас тебе станет лучше, потерпи немного. Феликс медленно провёл ладонью над распростёртым телом волка, помогая тому справиться с последствиями заклятия подчинения; а потом у него в голове ярким реалистичным воспоминанием вспыхнул силуэт убегающей по горной дороге девушки, и он молниеносно вскочил на ноги. Про таинственную незнакомку, спасённую им от волчьих зубов, он на время забыл, а сейчас его снова охватила тревога. Маловероятно, конечно, что вблизи этой горной дороги по лесам бродит ещё один волк, поражённый чёрной магией, нацеленной на убийство, но судьбу испытывать всё же не хотелось. Стоило хотя бы убедиться, что с ней всё в порядке, да и вопросов, бывших в приоритете до нападения волка, тоже никто не отменял. Оставив обессилевшее животное пока лежать там же, Феликс поднялся с колена и, глубоко вздохнув, попытался снова уловить аромат той девушки, надеясь, что он ещё не успел полностью улетучиться и вампирские рецепторы не подведут его и на этот раз. На это у него ушло секунд пятнадцать, поскольку под влиянием наступившей ночи, разлившей в горах ощутимую прохладу, воздух здесь заметно посвежел, перебивая этой свежестью все остальные запахи. Учуяв наконец уже знакомый цветочно-фруктово-сладкий аромат, Феликс медленно двинулся за ним, дыша как можно глубже, чтобы не потерять след, и зорко всматриваясь в сгустившуюся темноту ночи, которая для его зрения хищника никогда не являлась преградой. Аромат около трёх десятков метров уверенно вёл его вперёд - вверх по горной дороге, через густые заросли пижмы, в которых Феликс заметил несколько свежесломанных кустов ( видимо, девушка, когда бежала через них, снова споткнулась и упала ), потом заставил свернуть на тропинку, ведущую в один из небольших лесов ( вампир слегка опешил - зачем её туда понесло? ), а через несколько метров вдруг внезапно оборвался, словно обладательница этого запаха ни с того ни с сего просто растворилась в воздухе. Резко остановившись, озадаченный Феликс какое-то время стоял на одном месте, принюхиваясь к каждому дуновению, потом ещё метров пять прошёл вперёд, затем, вернувшись, прошёлся на такое же расстояние сначала в одну сторону, потом - в другую, но уловить тот же самый запах уже не смог. Ещё немного постояв посреди ночного леса и вслушиваясь в шорохи, скрипы и крики сов, Феликс, поняв, что его дальнейшие поиски результата не дадут, повернул обратно, чувствуя внутри какую-то странную опустошённость. Когда Феликс вышел из леса и начал спускаться вниз по горной дороге, ему навстречу неожиданно выбежал откуда-то снизу, ловко запрыгивая с уступа на уступ, большой итальянский волк, знакомый и абсолютно здоровый, и, при виде вампира радостно и как-то совсем тоненько взвизгнув, словно щенок, подбежал к нему и прижался шерстистым боком к его ногам, а широким лбом ткнулся в раскрытую ладонь его левой руки. - Привет, - невольно засмеявшись, сказал ему Феликс и, чуть склонившись, погладил его по холке. - Как ты? Вижу, что всё в порядке. Волк в ответ тихо рыкнул, потом, встав на задние лапы, передние положил вампиру на плечи и вполне по-человечески заглянул ему в глаза. Феликс видел, что взгляд зверя выражает невероятную по своей силе благодарность, которую тот не мог передать словами, и, снова улыбнувшись, погладил волка по голове, а в следующее мгновение горячий шершавый язык прошёлся по покрытой колючей тёмной щетиной щеке Феликса, оставив на ней мокрый след. - Будь осторожен, - всё тем же тихим голосом проговорил Феликс, тоже глядя волку в глаза. - Держись подальше от людей...и от вампиров тоже, хорошо? Чёрные волчьи глаза, светившиеся в темноте зелёными огнями, мигнули, давая понять, что зверь услышал и уяснил все наставления своего спасителя, а потом волк, убрав передние лапы с плеч Феликса, снова опустился на них, бросил последний взгляд на того, кто хоть и не был его сородичем в прямом смысле этого слова, но в первую же встречу смог стать для него другом, повернулся и несколькими большими мягкими прыжками растворился в темноте гор. Феликс проводил его взглядом и начал спускаться дальше, к лугу, на котором стоял его замок. Аромат девушки здесь всё ещё ощущался в воздухе слабой, едва уловимой нотой, когда вампир снова ступил на зелёную срочную траву, но Феликс старался не обращать на него внимания, зная, что в какую бы сторону он его сейчас ни повёл, к цели он его всё равно не приведёт и рано или поздно сойдёт на нет. Мысли о том, куда могла бесследно исчезнуть эта незнакомка, причём прямо посреди леса, по-прежнему не давали Феликсу покоя, всё больше будоража его сознание, поэтому он, действуя чисто машинально и словно во сне, отвёл уставшего Демона на конюшню, в его стойло ( конь в первую секунду испуганно шарахнулся от хозяина, ощутив исходящий от его рук и одежды волчий запах, и вампиру пришлось какое-то время потратить на то, чтобы успокоить его ), наполнил его кормушку овсом, принёс ведро с чистой водой, за которой ему снова пришлось сходить к ручью, протекающему у замка, и, пожелав своему другу спокойной ночи, отправился в дом. Ему тоже нужно было привести себя в порядок с дороги: помыться, переодеться ( взгляд упал на оборванный рукав, часть которого осталась в волчьих зубах ) и хотя бы немного разобраться в творящейся в голове мешанине, в которую превратились его всегда спокойные и упорядоченные мысли. " А я-то думал, что дома меня ждут только тишина и покой, " - с грустной иронией подумал Феликс, понимая, что сегодняшний вечер оказался чуть ли не более насыщенным событиями, чем последние полгода, и толкнул, открывая, массивную дверь из дерева цвета жжёного сахара, ведущую в баню. * * * Дни пошли своим чередом, постепенно складываясь в недели, которые в свою очередь объединялись в месяцы, а те через определённое количество времени порождали годы, истекающие один за другим. Хозяин замка в горах Тосканы всё это время неизменно находился дома, отлучаясь оттуда лишь по ночам на охоту или прогулки, длившиеся по несколько часов, иногда пешие, иногда совершаемые верхом на Демоне. Всё остальное время вампир проводил либо в библиотеке в своём замке, иногда до первых лучей рассвета читая древние рукописи и старые фолианты из своей книжной коллекции, либо в одном из залов, сидя у горящего камина и погрузившись в размышления, либо выходя под вечер на крыльцо, где он садился на ступеньки и часами всматривался задумчивым взглядом в опускавшийся на горы сумрак. Всё было так же, как и в предыдущие пребывания Феликса в родном замке в перерывах между его путешествиями, за одним лишь исключением: теперь каждое утро и каждый вечер к его замку прибегал гость, который по вечерам почти всегда составлял Феликсу компанию в его размышлениях и времяпрепровождении на крыльце - большой волк с серой с проседью шерстью и умным взглядом обсидиановых глаз, в которых с некоторых пор поселилась безграничная преданность. Именно для него Феликс каждое утро и каждый вечер ставил у подножия крыльца большую железную миску со свеженарезанным сырым мясом и такую же - с чистой водой, оставляя своему другу угощение, а тот в свою очередь по вечерам усаживался на ступеньках рядом с вампиром, совсем по-собачьи ложил свою огромную тяжёлую голову к нему на колени и неподвижно замирал, время от времени щурясь, когда Феликс перебирал пальцами его шерсть между ушами, и являясь безмолвным свидетелем его вечерних размышлений. А причины у этих размышлений были, как и у того факта, что Феликс иногда целыми ночами просиживал у своих книжных полок, копаясь в бесчисленных книгах, перечитывая одни и те же, словно был уверен, что пропустил что-то при прочтении в первый раз, и доставая и открывая всё новые и новые. Вампиру всё никак не давало покоя то, что произошло в тот памятный вечер после его возвращения домой из Индонезии, и то, что он так и не смог найти ни одного объяснения всем тем странностям, которые имели место быть тогда. Книги, которыми зачитывался Феликс, были все до одной посвящены магии и колдовству во всех их проявлениях и всем возможным носителям этих явлений - магам, ведьмам, колдунам, причём именно среди людей. Поскольку Феликс точно знал, что та девушка, побывавшая в тот вечер в его замке, а потом так поспешно сбежавшая оттуда и по пути угодившая в лапы волка, находившегося под заклинанием подчинения, была именно человеком, то у него появилась догадка, что, возможно, она была тем же носителем магии - ведьмой или колдуньей и по этой причине и смогла каким-то образом обойти его собственные защитные чары, установленные в замке. Хоть Феликс и знал прекрасно, что некоторым людям магия если и передаётся каким-то случайным способом или в силу каких-то непредвиденных обстоятельств, то в очень ограниченном и, как правило, небольшом количестве, а потому и по силе и возможностям она не может быть сравнима с магией вампиров, у которых последняя присутствовала с самого рождения и лишь развивалась с годами; но также он знал и то, что магия, хоть вампирская, хоть человеческая, - не до конца изученная область, даже вампирам было известно о ней далеко не всё. Вот он и копался всеми ночами в книгах, надеясь найти упоминание хоть об одном случае, когда человеческая магия в чём-то превзошла вампирскую, и причины или возможные объяснения, почему это случилось. Но, как он ни старался и сколько бы времени ни убивал на изучение книг о магии, ничего подобного ему так и не попалось ни в одной книге и ни в одной рукописи, и это буквально сводило с ума. За все тысячелетия своего существования, столько, сколько он себя помнил, Феликс терпеть не мог неясность хоть в чём-то и на все вопросы, интересовавшие или уж тем более мучавшие его, он привык находить ответы. События или явления, которые происходили в его жизни и природе которых он не мог подобрать или найти объяснения, были сродни блужданию во мраке, но только в таком плотном и непроницаемом, что вампирское зрение здесь уже никак не помогало, и разглядеть, что же скрывается за завесой этого мрака, было невозможно. С того вечера прошло уже тридцать лет. Тридцать долгих лет, пронёсшиеся для бессмертного вампира как два или три года. Таинственная незнакомка, лица которой Феликс тогда даже и не разглядел, больше не появлялась вблизи его замка, и что-то Феликсу подсказывало, что ждать новой встречи с ней бесполезно. Но так и не прояснившаяся вся странность и загадочность событий того вечера по-прежнему терзала его, словно постоянно нарывающая рана, и Феликс однажды понял, что больше так нельзя. Вконец измучившись неизвестностью и непрерывными сомнениями, точившими его разум, он в итоге принял решение. Если сам он ничего из произошедшего в вечер его приезда тридцатилетней давности объяснить не может и также не может найти это объяснение, то есть, пожалуй, лишь один-единственный среди его знакомых, кто, наверное, сможет ответить на подобные вопросы. Его друг, отчасти воспитатель и наставник, когда-то обучивший его большей части того, что он знает и умеет. Да, решено - в самое ближайшее время он отправится в Трансильванию, в замок Бран. К Князю Владу Дракуле.