holechest

И попробуй в чистом поле не заметить махину под сто восемьдесят. Мог бы пугалом притвориться, если бы знал, что кто-то объявится на заросшей тропинке. Тут на целую версту — одни одуванчики да маки, сумка сама себя не набьёт. В ней когда-то звенели монеты, топлёное в крови золото — сейчас тоже, редко и успокаивающе: куда же Панз без денег? Даже с пятном у сгиба шеи и знанием, что никакой это не синяк, хотя ноет-жжётся под пальцами, — Панз это Панз. Ползать на карачках ему не стыдно. Стыдно признавать, что сердце в горле ёкает от вида фигуры человеческой. Не страх. Девушка его не напугает. Он к девушке — по имени, со всем благородием, топор с плеча снимет и близко не подойдёт. Потому что зараза, вниз по трахее и лёгким — цепкая. Ники это знать не надо. И тому, с кем она разговаривает, вниз поглядывая, тоже. Он наёмник. Он не болеет, даже когда очень хочется, а тут горло першит и предчувствие накрапывает на оголённые нервы: кап-кап, ты в заднице, Люк. С тех самых пор, как в своём теле и не своём мире — вляпался по самые гланды. Хуже всего то, что он знает. Его тело пробивает мелкий разряд, пальцы вокруг стебелька — их всех так учили: либо перебдишь, либо сдохнешь. В широких плечах и задранном подбородке — уверенность, а в сердце без пяти минут паранойя, чтобы с такой работой дожить до тридцати. Как же иронично, что он не по чьему-то приказу набрёл на заражённую землю. Сам, всё сам. Самостоятельный. — Ники! — громко, будто до этого не замечал, и разворачивается почти лениво. Между ними шагов двадцать — это хорошо. Пусть так и остаётся. — Как жизнь? Куда путь держишь? Она замирает в нерешительности. Щурится — не то от солнца, не то как призрака увидела, а голос всё такой же лёгкий, доносимый зябким ветром: — Панз? Ты чего в грязи весь? Неведомая зверушка выглядывает из-за её ноги. Как ребёнок малый. Ники делает шаг, храбрится — Панз смотрит, считает, даже бровью не дёрнув. У миниатюрного компаньона окуляры горят кислотно-зелёным. — Мы прогуляться вышли, — добавляет она запоздало, не сводя глаз. Твёрдой поступью продирается сквозь заросли, тяжёлыми сапогами мнёт траву и ладонью к рукояти меча — едва ли отдавая себе отчёт. Он в её глазах полуспятивший, пропавший со всех радаров живой мертвец. От правды недалеко. До Панза ещё ближе. Ближе нельзя. На губах ответ быстрее, чем в голове — «да я тоже!», а за поясом полупустые бутылки и цветы в руке просто так. Вянут. Ему вдруг не подобрать колкость, не отшутиться, хотя мышцы каменеют, и какая-то тоска накатывает от знания: он с этой Ники — впервые. Не знаком. У неё поступь резче и под накидкой свои секреты. Один раз уже соврала. Зелья алые, разведённые спиртом, у краёв плещутся цветом молодого рассвета — совсем как её волосы по ветру. Панз отсчитывает два удара сердца и отступает назад. Отшатывается даже. Ники вдруг всё понимает и не жалеет его ни секунды, плотно сжав губы. Глаза в глаза, дистанция неосторожного чиха — не ближе, родная, стой там. — Аппетит нагуливал, — говорит Люк без улыбки. — Веришь? Потому что без человеческой компании с катушек съехать быстрее, чем добраться до Крепости. Он был там, растирая грудь под раскалённым медальоном: в мёртвых коридорах, меж расколотых кирпичей и книжных полок — всё заросло, заплыло фиолетовой заразой. Пурпурная желчь. Рваная рана гноящегося мира. — А это, кстати, — за плечо девичье глядя, — что за пучеглазый? Зверёк подпрыгивает, словно выйдя из спящего режима, и семенит лапками по вытоптанному: — Меня зовут Сэм Нук! — представляется он весело, как по бумажке. Ушами в разные стороны вертит-вертит и лепечет: — Мы с Ники собираем данные для моего создателя! От вида механической зверюги тянет улыбнуться: не по-доброму, а вяло, одним уголком губ выше другого и умилением не достигая глаз. Кромка радужки блестит болезнью. — Будем знакомы, малыш, — вполголоса отвечает Панз, сверху-вниз посматривая. Машина явно не для них созданная, интонации как под детей записанные, проходящие навылет искорёженных сердец и не задевая правильных струн. «Доверься мне, больно не будет», — поздно взрослым такое говорить. Глазки робота, впившись, изучают его — Панз изучает в ответ. Знать бы, почему рядом с Ники ошивается; знать бы, чем Сэм местный занимается, и как себя не выдать сотней тупых вопросов на кончике языка. Хорошо, что Панз сначала бьёт, а потом спрашивает. Полуспятивший. Руку напряжённую вытягивает, вопреки всем благородным мыслям — от благородства остаётся только десять шагов и медленно бьющееся сердце под незеритовым нагрудником. Венчает: — Тебе! Ники на цветы смотрит почти обалдело.