holechest

Она не должна была прижиться. Никогда не приживалась. Панз под этим свинцовым небом уже четыре месяца, чтобы знать наверняка: крайская фауна отмирает. Чахнет, пускает пену и газы как старуха при смерти — до омерзения, аж зверьё заражённых участков сторонится. Воздух верхнего мира для коруса губителен. Ники спрашивает: — Чего вдруг цветы собираешь? В её руках ещё теплится пушистое солнце: потемневшие стебельки и опустившиеся головки, маки — кровавые, в насмешку выцветшей земле, и на губах девичьих изредка проскальзывает тень улыбки. Панз не видит — слышит, и каждый раз хочет замедлить шаг: это ведь не подарок — издёвка, без белой ленточки и не к месту, а ей приятно. — Зельеварением увлёкся, — скупо, насколько может; пушистая зверюшка где-то посреди их конвоя припрыгивает, а Панз рукой по бедру, прямо по сумке хлопает — богатство, мол, моё. Не топором добытое. Только почему одуванчики с маками — молчит. Почему в прошлый раз были розы — спасибо, не внутривенно — тоже мимо. У него по списку почти истеричное перебирание всего, что зеленеет и сохнет: раз уж крайская зараза на поверхности не приживается, можно поверхностным её вывести. Стравить. Он видел, как поражённые земли исцелялись спустя пару недель. Люк не дурак — знает, что с ним так не получится, но каждый глубокий вдох — детская надежда, что именно этот залп изъест дурь в его лёгких. Зелья — из того же разряда. Вдали плесневеет пурпурной желчью яблоня. Здесь давно всё опустело и затихло, бурелом да сажа, полтора часа через пролесок — печальный видок, и в голос у Ники закрадывается опасение: — Знаешь, куда оно тянется? Панз, держа дистанцию, усмехается. Совсем безрадостно: у него самого тонкая струнка надежды обрывается отчего-то. — Я знаю! Я знаю! — мельтешит под ногами Сэм Нук, глазёнками то на Ники, то на него хлопая. Святая наивность в маленькой голосовой коробочке. Путается в густой высокой траве. Тут полузаброшенная хижина и яблоки гнилые в кучку убраны, дверь — по-хозяйски пинком распахивается, словно в десяти метрах не булькает мерзость рыхлая. Никого не обманешь. — Не интересовался, — честно отвечает Панз, принимаясь за пожитки, а сам себя на мысли ловит, что знать хочется. Впервые за долгое время. Он видел и считал. Не отслеживал только. Каждое утро с книгой и пером: отчасти потому, что терять нечего, а ещё отчасти — страшно. Сегодня пошла пятая неделя, и сегодня растянулось на долгое ожидание чуда. Она не должна была прижиться. Ники на порог не заходит, уставившись куда-то в сторону выжженного леса. Она шестым чувством знает, но ещё не понимает, что здесь и сейчас — начало конца. Она говорит: — К нулевому меридиану. Крошка-енот, не отходящий от неё, издаёт какой-то оживлённый звук, явно собираясь встрять. Панз едва различает, сосредоточенный на подсчёте зелий в сундуке. Пять, шесть… — Мы с Ники выдвинули предположение, что инородная фауна стремится в центр сервера. Туман сосредотачивается именно там, — вещает робот, — поэтому Сэм попросил нас собрать больше данных. Крышка опускается с характерным скрипом. Клуб юных исследователей, значит. И исследования, небось, все под запись куда-то под шкуркой, а потом Сэму под ключ. Дай Бог в режиме реального времени не транслирует. — Мы уже месяц так ходим, — слышится Ники, настороженно растягивающая предложение, чтобы подобрать слова. — Нук не был рассчитан для этой работы… — Я пригоден для поиска и сбора информации! — возражает зверюшка, прыгая по нотам и звуча почти уязвлённо. Панз не сдерживает любопытства и кидает в дверной проём косой взгляд. У машины бездушной ушки опускаются в затравленном жесте. — Сэм расширил мой функционал… На лице Ники не дёргается ни один мускул, когда она протягивает руку. Виноватая. — Ты очень много сделал, — полушёпотом утешает, не извиняясь; медленно поднимает взгляд на Панза, а Панз, с зельями и книгами в руках, не может оторвать глаз и думает, что же с этой Ники случилось. Ей и тогда нечасто цветы дарили. — Все сейчас там, на нуле. Пытаются что-то придумать, — объясняет она, прижимая к себе затихшего зверька, пальцами вдоль путанной шёрстки. — А ты? — Почему за мной пошла? С роботом и увядшими цветами, таскаешься по округе как душа неприкаянная. Взгляд её на секунду заостряется, способный пронзительностью своей заткнуть, но к Панзу обращается лишь ранимая честность. Что-то из того далёкого «как раньше», запечатанное на губах. — У меня нет иммунитета. И между ними остаётся десять шагов. Три по скрипучим ступенькам, семь по жухлой траве — пропасть. Непреодолимая. У Панза впервые стройный порядок мыслей перебивает: убраться отсюда, далеко и надолго. Он все четыре месяца — сам по себе, ещё столько же не вынесет, но хотя бы в могилу с собой не утащит. Пожалуйста, не дай утащить. Измученный разум сам себе не хозяин. Тут по всей округе — покрытые грибком кустарники и пенистая земля болезненного тёмного цвета. И он. Пучеглазая зверюшка в руку Ники толкается, задирает носик, а Ники в ответ улыбается, по-грустному ласково, кажется даже выдохнув с облегчением, — по-настоящему. Панз такую Ники не знает, потому что никогда не знал, но проблесками ослеплённый гадает, а горло нестерпимо виною давит — за всё, что ещё не случилось. За тот идиотский букетик, оставленный ею посреди тропинки, не выкинутый на авось — она его не заслуживает. Ничего из этого. Панзу хочется быть эгоистом. Последний раз в жизни, может, — почему миру можно, а ему нельзя? До снежного биома три дня пешком.